Записки на посту

Пролог

Часовой на посту

Часовой на посту спать не должен. Я, занимая боевой пост стрелка двадцатимиллиметрового орудия, отлично понимаю, что за моей спиной не только большие слова о Родине и Отчизне, о мирных жителях и малых детях — за моей спиной спят мои товарищи. Их я в первую очередь прикрываю своей грудью. И, конечно же, шестью стволами орудия.

Смена на границе — шестнадцать дней, но уже на третий день голову затягивает туманом. Зато потом пять дней блаженного, заслуженного отдыха дома. А пока дежурство неторопливо течёт через узкое горлышко ночи. Два долгих часа. Ночь растекается слоями: тоненький слой сна, такой белый, чистый и безмятежный, и монотонно-чёрный, толстый слой дежурства. Обычно ночь ранена двумя дежурствами, но и белые слои отдыха не сплошные, в них вплетаются чёрные полоски тревог, учебных и не очень. Держу сознание обеими руками и титаническим усилием воли. Держу сознание, а сам осторожно поворачиваю стволы по своей зоне наблюдения, сосредоточенно вглядываясь в тепловизионный прицел¹: три хода по небу, один по земле. Вправо на шестьдесят градусов, вниз на пять и влево на шестьдесят. Потом наоборот: три по небу, один по земле. Всё тёмно-зелёное в моём прицеле. Более тёплое подсвечивается зелёным ярким. Когда-то давно, в свою первую в жизни смену я так нашёл целых шесть вражеских... Впрочем, об этом позже.

Три хода по небу, один по земле. Но иногда глаза невольно смыкаются, и мысль плавно перетекает в другие вселенные. Руки замирают на отклонённых рукоятках управления башней. И тогда офицер в пятидесяти метрах за моей спиной видит, как неторопливо крутится башня скоростной пушки, не останавливаясь, описывая круг за кругом. Проводя холодными глазами стволов по сердцу командира. Башня крутится, а это значит, что руки бойца на гашетках. От случайной, нелепой смерти защищает офицера лишь пять миллиметров пластикового предохранителя в башне бойца. И молится офицер, чтобы солдат, болван, не поднял его, леший знает зачем, от скуки или просто от одурения, перед тем как провалиться во внезапно разверзшуюся под ногами сознания воронку сна.

Раздел 1. Курс молодого бойца

Ложная тревога

Границу я увидел на своём первом боевом дежурстве. Место называлось Наркис — наблюдательный пункт в трёхстах метрах от Ливана. Вечер уже яростно атаковал позиции дня, а день организованно отступал, теряя оборонительные рубежи. Командный пункт — такое большое и важное слово. А на деле — ящик на двоих, чуть больше деревенского сортира, стоящий, как избушка Бабы-яги, на ножках, только железных. Автобус высадил нас, молодых бойцов, около шлагбаума и убежал в последние лучи света. Командиры собрали нас в небольшую зелёную кучку, подвели к командному пункту и пальцем показали границу. В двух словах объяснили, что перед нами Ливан, позади Израиль, настойчиво попросили не перепутать, и тут на оба государства опустилась ночь. Ночь просто опустилась, без объяснений, день проиграл бой и уполз собирать новые силы для атаки.

На боевое дежурство мы заступали ночью. Днём радары, наблюдатели, системы и приборы делали свою работу. А ночью мы подхватывали эстафету, зорко всматриваясь в густую тьму глазами и чутко прислушиваясь ушами. Потому и рассказывать о том, что мы видим и что находится перед нами, нужно было ночью: эти большие огни на 2 часа — Марджаю́н, а это прямо перед нами, на 11 часов, — посёлок Фа́тьма и гражданский переход «Гаде́р Това́»². А где-то там, в темноте, — крепость Бофор³. А на 4 часа и далее — уже наши: Кфар-Блюм и Кфар-Гилади...

Многие страдают географическим кретинизмом даже на отдыхе, а в бою — тем более. Поэтому в армии направление определяют по часам: 12 часов — прямо впереди, 3 — точно вправо, 9 — влево и так далее. Остаётся только договориться, что такое 12 часов, но это обычно направление движения или середина сектора обзора.

И вот я заступаю на свой первый в жизни боевой пост. Внимание сконцентрировано до предела. Зубы стиснуты — потому что холодно, около нуля градусов, и ветер сильный. Ветер дует, а шапка ушей не прикрывает. Уши закрывать нельзя — уставом запрещено. Очень быстро ледяной северный ветер начинает задувать мозг, как робкую свечу. Нет от него укрытия! Да и как укрыться, когда ты глаза и уши родины?! Есть, конечно, уши посерьёзнее моих: электронные. Где-то там, далеко в тылу, сидят девочки-солдатки и видят на мониторах то, что слышат радарные уши. Но они далеко, а до границы от меня — рукой подать. А до ближайшего города, Метулы⁴, метров шестьсот. И мои уши на этом участке очень и очень важны. И пока я размышляю о своей роли в судьбе моего мирка и всего мира в целом, я стараюсь отвлечь себя от ветра, выдавливающего мне глаза через уши.

Вожу стволами по сектору — три хода по небу, один по земле. Вправо на шестьдесят градусов, вниз на пять и влево на шестьдесят. И вот в очередной раз, опустив пушку на уровень земли и медленно ведя по ней невидимый луч смерти своего прибора ночного видения, я вижу шесть касок. Я не верю своим глазам!

Чуть правее — стоп! Чуть левее! Стоп! Только бы не потерять! Вот они! Сосредоточенно бегут по окопу. Сам окоп я не вижу, но по движению касок понимаю: он там. Нет никаких сомнений! Передо мной шесть террористов. Шесть врагов! Об этой встрече я мечтал с детства! Мне это вдалбливали всю мою советскую юность: врагов надо безжалостно убивать! Именно этих врагов я искал. Из-за них пошёл в боевые части.

Так, так, так... По уставу приказ на открытие огня отдаёт дежурный офицер. Вызываю по рации командный пункт, докладываю об обнаружении противника. Прошу разрешения на открытие огня. Немедленно объявляется боевая тревога по сектору. Ко мне стремительной тенью взлетает офицер.

— Где? — срывающимся от волнения голосом орёт он мне.
— Вот, — показываю ему на две разделившиеся группы касок. — Трое в окопе чуть ближе и трое подальше. Бегают туда-сюда, волнуются, наверное, перед атакой. Зубы свои вражеские точат.

«Ну ничего. Сейчас будет приказ, и я вам зубы-то повыбиваю», — думаю я про себя. От адреналина сердце готово выскочить из груди, и из-за его громкого стука едва слышно рацию. Шесть двадцатимиллиметровых стволов, три тысячи выстрелов в минуту. От врагов даже окопов не останется.

Офицер напряжённо всматривается в цель: то в прицел, то поверх. И вдруг лицо его озаряет широкая улыбка, он хватает трубку рации и докладывает:
— По сектору отбой, ложная тревога.
Я ему растерянно:
— Как так? Как же ложная?
А он мне спокойно так в ответ:
— Учите матчасть, сэр! И местность тоже учите. Это, — говорит, — мыши.

Вот те на, отряд мышей! Между прочим, на нашей территории. Оказалось, что я случайно опустил стволы ниже положенных пяти градусов и заглянул в окоп к… ну да, к мышам.

Спусковой крючок для партизана

Это случилось на курсе молодого бойца для новых репатриантов старше двадцати семи лет.

Парни были «пожилые», бывалые, многие служили в советской, а некоторые и в российской армии. Командиром курса назначили юную девушку-сержанта, которой только-только исполнилось восемнадцать. Это был её первый курс. И надо же такому случиться — курсантами ей достались… «деды». Понятно, что подтрунивали над ней, но по-доброму. Конечно, её как командира в грош не ставили, но в то же время относились с теплом и пониманием: ведь каждый в силу обстоятельств оказался в том месте, где оказался. Их не гоняли, как юных новобранцев: «Десять секунд — добежал вон до того танка и вернулся! Время пошло». Они в основном учили язык, и многие ещё плохо на нём говорили. На курсе им надо было вызубрить правила службы, воинские звания, как честь отдавать, как правильно красить траву в пять утра...

Шучу, конечно. Дедовщина и всякая муть типа строить дачи генералам или красить траву для высоких гостей, у нас в армии не в чести.

Тут, в израильской армии, задачи совершенно другие. Страна постоянно с кем-то воюет, и руки, умеющие держать оружие, всегда нужны. Даст Бог — не понадобятся. Но если вдруг да, то разборка, сборка, чистка и, конечно же, стрельба не помешают. Никто, впрочем, не ставил цели сделать из этих «партизан» Василиев Зайцевых.

Но я, кажется, опять отвлёкся.

Здесь придётся сделать небольшое отступление для читателей, незнакомых с устройством автоматных затворов. Среди многих принципов заряжания я хотел бы остановить ваше внимание на трёх основных. Это займёт время, поэтому предлагаю взять бумагу и перо, горячий чай и запастись терпением. Впрочем, давайте всё-таки остановимся на одном.

Итак, открытый затвор работает так: во взведённом состоянии массивный затвор находится в заднем положении, а патронник пуст. При нажатии на спусковой крючок затвор срывается вперёд, по пути подхватывает патрон из магазина, досылает его в патронник и, не останавливаясь, накалывает капсюль. Происходит выстрел. Давлением газов затвор отбрасывает назад, выбрасывает гильзу и снова становится на боевой взвод (если спусковой крючок отпущен) или повторяет цикл (если спусковой крючок нажат). Задача спускового крючка — играть роль предохранителя, мешающего затвору соскочить под давлением пружины и произвести несанкционированный выстрел.

Не буду утомлять дополнительными подробностями. Устройство систем заряжания привлекательно для меня с точки зрения инженерии, но не у всех вызовет такой же живой интерес. К чёрту каламбуры. Недаром огнестрельное оружие сотни лет оставалось однозарядным, и долгое время его вообще заряжали через ствол.

Но возвращаюсь к нашим дедам и юной командирше этого партизанского отряда.

Пришло время стрельб. Наших бойцов колонной по трое привели к оружейке, где каждый получил тяжёлый, весь в масле, шедевр израильской мысли для коротких дистанций — пистолет-пулемёт Узи и пару пустых магазинов. Притащили цинк с патронами. И каждый боец в перерывах между оттиранием от масла любимого автомата зарядил оба магазина.

Наш герой, назовём его Петя, внимательно осмотрел свой автомат и с ужасом увидел, что он совершенно несовершенен — у него не было спускового крючка. Он не был сломан или погнут. Он просто отсутствовал. Как будто ушёл и забыл вернуться. Петя обратил внимание командирши на отсутствие столь важной для солдата детали. Но девушка-сержант была очень занята и сосредоточена. Первый курс. Первые стрельбы. Ей нужно было подписать кучу бумаг, убедиться, что весь личный состав готов. А также что он готов к стрельбам. Что все прошли инструктаж по технике безопасности. Что все поняли инструктаж. Что все всё взяли. Что мишени с собой. Что воды достаточно. И что вода есть у каждого во фляжке и что все взяли обе фляжки с собой. А ещё патроны, и магазины, и оружие… Уфф. А тут ещё этот вежливый долговязый Пьетьйя лезет к ней с ерундой — с каким-то спусковым крючком… Потом... Это всё — потом. Сейчас надо сосредоточиться на главном: снаряжение, вооружение, обеспечение, охрана, люди.

— Отряд, стройся в колонну по три. На стрельбы шагом… — на секунду задержав дыхание, она внимательно осмотрела строй и выдохнула: — Арш!

Петя привык с начальством не спорить: какая разница — ей ли восемнадцать лет, или он старый козёл с тридцатилетним советским стажем вахтёра! Петя доложил — задачу выполнил.

И вот первая группа была готова. Прозвучала команда: «Магазин примкнуть! Заряжай!» Петя попытался ещё раз обратить внимание командирши на созревающую проблему, но в очередной раз получил отказ и приказ не отвлекаться на ерунду. Объяснить подробнее ему не хватало языка, поэтому он покорно пожал плечами и приготовился к худшему. Послушно вставил магазин в автомат и, предусмотрительно направив его в сторону мишени, передёрнул затвор. Автомат, вкусно щёлкнув смазанным железом, разразился длинной очередью — на все двадцать патронов узиного магазина. Распахнув от неожиданности глаза, сержант потребовала прекратить огонь, на что боец резонно заметил: «А как? У меня же нет спускового крючка!»

Слава Богу, всё закончилось хорошо, а боец-красавчик получил благодарность за отлично выученную матчасть, предусмотрительность и проявленное хладнокровие в почти боевой ситуации.

А вот оружейника за то, что выдал неисправное оружие, повесили за глаз… Ну что вы, у нас армия, а не банда палачей. Просто расстреляли. Ладно, шутки в сторону: объявили строгий выговор за разгильдяйство.

А девушка… Ну что с неё взять! Поплакала и пошла командовать дальше. А дальше был второй курс и третий. Но этот случай — как партизан без спускового крючка воевал — запомнится ей надолго.

Курс молодого бойца

За время службы со мной случалось всякое — и хорошее, и смешное, и грустное. Но одна история вспоминается мне скорее укором. Разные ребята проходили со мной бок о бок курс молодого бойца. Юношеский максимализм делил всех на сильных и слабых, на здоровых и больных, на тех, кто в лепёшку разобьётся, но выполнит любое задание, и на тех, кто провалит даже самую простую задачку. О человеке из последней категории и пойдёт разговор.

Перед призывом я усиленно занимался ерундой и выкуривал по четыре пачки сигарет в день. Я не горжусь этим достижением, просто это имеет прямое отношение к рассказу. График у нас, будущих солдат, был плотный — каждая минута на счету. На курсе молодого бойца в минуте было целых шестьдесят драгоценных секунд (не то что сейчас — с трудом семь-восемь), и мы помнили и ценили каждую. Командиры пристально следили за тем, чтобы ни одна секунда не была потеряна без моральной пользы или, что чаще, физической.

Молодой, неокрепший организм по-разному проявлялся во время нагрузок, но закреплять⁵ его надо было постоянно. Так вот, перекуры были два раза в день: после обеда десять относительно свободных минут и после вечерней поверки целых двадцать. Может показаться, что на сигаретку всегда найдётся минутка, — но другого времени на подымить действительно не было. Да и не очень хотелось курить после тяжёлых физических нагрузок. Но столь резкое прекращение подачи никотина было отмечено моим организмом восхитительным кашлем. Особенно по ночам, когда слизь скапливалась в лёгких и блокировала дыхание. Многих трудов мне стоило прокашлять этот «восторг» организма и свою глупость.

Однажды ночью я проснулся от того, что уже не могу дышать. Я, наверное, кашлял во сне, и на выдохе дыхание перекрыло. Очнулся, когда воздух был необходим «как воздух»: и вдохнуть не могу, и на помощь не позвать — всё выдохнул, и откашливать больше нечем. Короче — тупик. Я уже знал это ощущение: в юности несколько раз тонул. Сознание быстро оставляло меня. Рефлекторные попытки вдохнуть ни к чему не привели. Я стоял на коленях на раскладушке и совершенно ни о чём не думал. Просто быстро умирал.

Мне спас жизнь один сослуживец — имени его я, к сожалению, не помню, — у которого я бы даже закурить не попросил. Мы все к нему очень холодно относились (не гнобили — у нас это было не принято). Он, как в песне Высоцкого, «отставал, сбоил в строю»⁶. Из-за него мы бегали лишние тысячи километров и теряли тонны живого веса в пересчёте на тридцать новобранцев. Он не был плохим парнем, вовсе нет, просто он не должен был быть там, с нами. Ну, не его это — боевые части. Не его.

В ту ночь, как и во все ночи на курсе, каждый из нас по очереди нёс получасовое дежурство по периметру палаток. Сознание уже почти покинуло меня. Смирившись с близкой встречей со Всевышним, я ждал, безуспешно пытаясь вдохнуть весь атмосферный столб. И в этот момент мимо палатки проходил часовой — тот самый парень. Услышав возню, он зашёл и увидел меня, стоящего на коленях. И просто хлопнул меня ладонью по спине.

Воздух! Живительный воздух вновь наполнил мои измученные лёгкие.

Иногда можно спасти жизнь человеку не деньгами, не глубоким поведенческим анализом и дельным советом, а просто вовремя хлопнув его по спине.

Через невозможное

На курсе молодого бойца мы не только занимались боевой подготовкой — бегали, стреляли, осваивали технику, — но и постигали солдатскую философию: познавали себя и свои невозможные возможности.

Например, если ты бежишь стометровку изо всех сил и пробегаешь её за пятнадцать секунд, то пятнадцать — это предел. Но нужно пробежать за тринадцать. Это невозможно? Возможно, если не упираться лбом в ограничитель. Возможно, если на кону — жизнь твоих боевых товарищей. Невозможно за семьдесят пять секунд проснуться, одеться, собраться, пробежать сто метров, увязая в грязи по колено, проверить шестиствольный «Гепард»⁷ и быть готовым немедленно вступить в бой. Невозможно, но мы делали это потом, после учебки, когда охраняли северные границы! Мы учились ценить то, что есть, а не ныть о желаемом — о белых маминых простынях и спокойном домашнем уюте. Мы учились дружить. И даже само значение слова «мы» пришлось переосмыслить.

Мы отрабатывали действия при неожиданной атаке на марше. Взвод выдвигался на позицию и по дороге «попадал в засаду». Раздавалась команда: «Атака слева!» или «Атака спереди!» — и все бросались врассыпную, ища укрытия, открывая ответный огонь ртом и незаряженным автоматом.

Мой командир, несмотря на учебку и обязательную муштру, действительно хотел научить нас военной премудрости. Он-то и заметил, как в колючие кусты я падал очень осторожно, бережно опуская задницу на землю, стараясь избегать шипов. Как любой нормальный гражданский, я больше следил за тем, чтобы не поцарапаться, а не за тем, чтобы выжить.

Проблема в том, что я — не гражданский, и часть у нас действующая, боевая. В голове у командира созрел план. А со зрелым что делают? Правильно, реализуют, пока не испортилось.

Шаг за шагом командир загнал меня в такие заросли, где шипы были длиной до десяти сантиметров. И понеслась:
— Атака справа!
Падаю, откатываюсь, открываю ответный огонь.
— Атака слева!
Снова падаю.
— Упал, откатился! — орёт командир.
— Я не могу! — пытаюсь оправдаться.
— Нет такого слова «немогу»! Нет! Ты понял? — Он не даёт перевести дух. — Атака слева!..

Весь в колючках, как ёж, — поцарапанный, но живой, — я думал только о том, что, когда командир закончит «урок» и скажет «вольно», я ему врежу. Нет, не врежу, это для дворовой шпаны, я ему втащу! За все унижения от других сержантов во время курса. За все страдания, царапины и порезы я ему верну хуком справа. Причём вложу в этот удар не только всю мою обиду и злость, но и весь мой вес.

И вот, наконец, этот момент настал. Я стоял перед ним, смотрел на него взглядом, полным ненависти, но просто не мог поднять дрожащих от перенапряжения рук. Обычно я достаточно вспыльчив, но быстро отхожу и привычки бросаться на командиров с кулаками не имею. А тут что-то на меня нашло.

Прошло полчаса. Я остыл, и мне стало стыдно вдвойне: за то, что так плохо думал о своём командире, и за то, что сразу не разглядел смысла в том испытании.

Сегодня я понимаю, в чём был его урок: надо уметь отбросить всё лишнее — боль, обиду, злость — и идти к настоящей цели. Сквозь шум её трудно разглядеть. Но стоит перестать видеть только своё «я» — и она проявляется сама. Мой командир это знал. Он настоящий человек.

Раздел 2. Мой шестиствольный друг

Устройство башни

Покажите мне того садиста, который придумал и сконструировал башню стрелка зенитной системы «Вулкан». Покажите, я хочу посмотреть ему в глаза.

Место стрелка-наводчика — в полуоткрытой башне: она бойцу по плечи, верх обнажён. Если воображение нарисовало смуглого мускулистого красавца с банданой поверх кудрявых волос и в солнечных очках — воображению зачёт. Но обнажён не стрелок, а башня: частично бронированная конструкция, предназначенная для размещения орудия. На голове у стрелка каска-шлемофон — не мягкий танкистский шлем из старых фильмов, а обычная каска с наушниками, подключённая к переговорному устройству (ну это понятно — не глазами же ему с командиром перемигиваться!).

Если стрелок сидит в мягком кожаном кресле… то он умер, в раю или дома. У стрелка жёсткий пластиковый стул, терпимо эргономичный, на котором сидеть он может только на учениях, на отдыхе или во время уборки этого, мягко говоря, помещения. Всё остальное время стрелок стоит, расставив ноги на всю ширину башни (а это в лучшем случае ширина плеч!), упираясь ботинками во всё, что только сможет, чтобы не соскользнуть, потому что пол скользкий. А что такого может случиться, если соскользнёт? Ну, тогда он пахом наскочит на рукоятки управления башней и огнём. Причём не на сами рукоятки, а на их выпирающий кожух. В башне стрелок по уставу должен находиться в лёгком стрелковом бронежилете. Он заботливо прикрывает солдату грудь и спину, даже шею сзади и сбоку. Но оставляет беззащитными плечи. Он знал!

Он, конструктор, точно знал, что плечи бойца останутся открытыми, — и придумал острые колпачки, прикрывающие шарнирные соединения «плеч» башни. Он рассчитал оптимальную высоту, и несчастный стрелок при каждом наклоне или прыжке боевой машины накалывается болевыми точками плеч на эти колпачки. Но и это ещё не всё.

Перед носом стрелка огромный кран размером с кулак — открывалка-закрывалка гироскопического прицела. Когда стрелок стоит в боевой стойке, его голова надёжно защищена каской. В случае чего о прицел ударится каска, не череп. Но вот одно только печалит в этой конструкции — кран! Он выпирает дальше всего остального, и если при ударе сама голова остаётся невредимой, не всегда то же самое можно сказать про нос. Стоит только неосторожно пригнуть голову, пытаясь её защитить, и — опа! Носи на здоровье! Но зато разворот башни вокруг своей оси — около трёх секунд! Быстрая башня, резвая. За три секунды — триста шестьдесят градусов, с пушкой, с барабаном⁸ и стрелком!

Попытаюсь нарисовать картинку самоходного орудия целиком. Башня — железная, открытая сверху коробка с местом стрелка-наводчика, установленная на бронетранспортёр в серо-песочном камуфляже. Она охвачена кольцом поручня — за него держится командир во время движения. Спереди из башни бессовестно торчит пушка, а справа к ней прикреплён локатор, большая такая тарелка на кронштейне. Мы же противовоздушная оборона, и локатор «должен» помогать нам, стрелкам, наводиться на цель. Впереди слева — прикрытое тяжёлым люком место водителя. За спиной стрелка, чуть справа, — люк командира. Он всегда открыт, и сам командир во время движения или стрельб стоит за башней, держась за поручень.

Скорость — это, конечно, хорошо, но иногда она играет с нами злые шутки. И тогда действия опережают мысль. Будущий офицер, а в то время курсант, назначенный командиром нашего экипажа, во время учений скомандовал мне: «Противник на три часа. Огонь!» Я стволы и довернул. Краем глаза увидел удивление на лице улетающего командира, отправленного в полёт тарелкой локатора, — он даже охнуть не успел, только руки-ноги мелькнули и ошеломлённая улыбка. Пыльной, сложенной пополам ласточкой он летел с трёхметровой высоты на равнодушные камни Иудейской пустыни. Слава Богу, цел и невредим. А ведь говорил ему: «Думай прежде, чем командуешь! Тут ребята все как один тренированные, приказы исполняют мгновенно». Но кто ж меня, простого сержанта, слушать будет! Зато с тех пор — сначала шаг в сторону (ну её, к лешему, эту тарелку), а потом приказ. Ведь думать — задача командира. А я — простой стрелок, моё дело — искать и поражать обозначенные цели.

Даёшь Ливану три ствола

Дело было после окончания курса сержантов. Мы стояли на наблюдательном пункте Наркис, что на границе с Ливаном около Метулы.

День был зимним, но ярким, солнечным, с красивыми высокими облаками. Как сейчас помню, была пятница. А каждая пятница — банный день у нашей двадцатимиллиметровой шестиствольной пушки «Вулкан». Мыться предстоит и ей, и её шумному носителю — бронетранспортёру «Гепард». Работка грязная, ну да нам не впервой. Купание и техобслуживание бронетранспортёра — тема, однозначно, увлекательная и заслуживающая отдельного, тщательного обзора. Но я оставлю её на потом. Поэтому о купании «Гепарда» в дальнейшем повествовании — ни слова. А я перейду сразу к пушке М61⁹, по-дружески называемой «Вулкан».

Я уже отслужил два года и за это время перемыл столько пушек, что мог разобрать и собрать это грозное оружие с закрытыми глазами. Глаза, конечно, я закрывать не стал, а даже наоборот. Разобрал родную шестистволочку, тщательно соляркой промыл, фланелькой протёр. И приготовился к финальной и самой ответственной части — сборке. Налюбовавшись результатом своей работы, я засмотрелся на величие панорамы, открывавшейся передо мной: пронзительно бирюзовое небо в нежной седине редких облаков, неторопливо плывущих из Ливана в Сирию и отбрасывающих тень на земли Израиля, зелень возделанных полей, красные черепицы крыш. Эта чудесная, спокойная пастораль всем своим существом восставала против войны, разрушения и смерти — казалось, что во всём мире место есть только покою, работе и обычным домашним заботам, а остальное — плод воображения любителей теорий заговоров, в крайнем случае — писателей-фантастов.

Как бы мне хотелось, чтобы тут всё было устроено так! Но я солдат своей страны, и моя Родина существует только благодаря её границам и нам, защитникам, охраняющим её покой. И если бы не мы, хлынули бы толпы безжалостных убийц и беспощадно вырезали всех: и женщин, и детей, и стариков... Камня на камне не оставили бы¹⁰.

Собрал я мою защитницу шестирукую, заботливо проверил оба кольца на стволах и доложил командиру о готовности провести контрольные стрельбы. Командир, весёлый смуглый красавец, ненамного старше меня (нам всем было по двадцать — двадцать два), легко запрыгнул ко мне на борт самоходки и оглядел весь фронт проделанных мной работ. Всё было как обычно по пятницам, за одним маленьким исключением: сегодня я впервые проделал всю работу не просто самостоятельно, а как командир боевого орудия. Командир остался доволен и дал добро на стрельбы.

Я не помню, почему я не был за пультом стрелка, а сидел сзади в самоходке, но звук короткой очереди был не тот, и удивлённые крики товарищей подсказали мне, что происходит нечто необычное. Выскочив, я увидел не красивый светящийся след из тридцати снарядов, лениво удаляющийся от нас, чтобы разорваться на высоте около пяти километров, а какую-то невероятную кривую из разлетающихся во все стороны трассеров, часть которых упала рядом с границей. И пушка, обычно так гармонично поднятая на тридцать градусов в небо, сейчас, как осколок в сердце, торчала из раненой самоходки обрубком из двух стволов. А остальные почему-то улетели в Ливан! После короткого разбора полётов оказалось, что я, выполняя сборку, забыл закрепить стопором среднее кольцо. Маленькая такая деталька, вроде заколки. Кольцо стягивает стволы посередине и не даёт центробежной силе развести их в стороны. А командир, доверившись мне — раньше нареканий к моей сборке у него не было, — на этот раз не проверил тщательно каждый собранный мной узел.

Кстати, один ствол до границы не долетел, мы нашли его в нескольких сотнях метров от места инцидента. Вот уж воистину пути артиллерийских стволов неисповедимы.

Слава Богу, всё кончилось хорошо: я получил выговор, а у командира отобрали один день увольнительной. И, конечно же, счастье, что никто не пострадал. А ведь не зря говорят: первый блин комом.

Вершина и 3/4

Наземные задачи нам ставили редко — установка наша зенитная, — но иногда и нам доводилось участвовать в наземных общевойсковых манёврах. В один такой раз мы ехали своим ходом по гребню холма, и я увидел в паре сотен метров самоходные двухсотмиллиметровые орудия¹¹ прямо напротив себя, только гораздо ниже. Двести миллиметров — это вещь, доложу я вам. Когда они начинают работать, всё живое на двадцать километров вокруг перестаёт спать. Я сижу в башне, открытой по плечи. Едем мы, и я себе думаю о том, что все эти миллиметры смерти смотрят мне прямо в глаза. Как хорошо, что только смотрят, а не стреляют! И тут раздаётся выстрел... Самоходка — два с половиной метра высоты, плюс башня — метр. Не вру — снаряд прошёл надо мной, едва не снеся мне голову. Потом выяснилось, что мы оказались не там, где надо, и не так, как надо. И с чего мы ехали по самому гребню, когда положено не выше трёх четвертей?! Орудию-то что? По навесной кинул, через горку перебросил — цель поразил. А тут мы неожиданно выехали...

Этот случай напомнил мне не смешную, но поучительную историю, происходившую с террористами ливанской Хизбаллы в середине восьмидесятых. Израильские войска находились тогда в Южном Ливане. Боевики Хизбаллы частенько шли под покровом ночи по своим чёрным террористическим делам, и очень многих из них убивали. В Хизбалле не могли понять, как! Их мучил вопрос: откуда мы знаем, где, когда и по каким тропам в горах они прокладывают свои злобные пути. А ларчик открывался просто: лунной ночью… по гребню хребта… шёл вооружённый человек в районе, который объявлен закрытой военной зоной…

Знание дробей спасает жизнь — всего-то три четверти от вершины.

Как правильно кидать гранату в летящий вертолёт

Эта история произошла во время летних учений в пустыне Негев. Мы учились ориентироваться, искать укрытия и скрытые боевые позиции, маскироваться и организовывать оборону.

Пустыня — это такое интересное место! Вроде бы тут ничего нет, только бледно-жёлтые, однообразные камни, песок и горячий ветер. Но это обманчивый стереотип: в кажущейся пустоте скрывается поразительное разнообразие. Порой дуют ледяные ветра — даже летом. Во время песчаной бури в самый разгар дня температура может внезапно упасть до десяти градусов Цельсия. Пустыня величественна. Она красива, многогранна и полна жизни, и я говорю не только про оазисы, про всем известных скорпионов и змей, поджидающих несчастных путников. Тут есть растения, способные много лет лежать в виде сухой, колючей коробочки. Иерихонская роза похожа на старый, высохший корешок, случайно зацепившийся за камни, но как только её коснётся вода, за считанные часы она раскрывается, как сухая ладонь, и рассыпает семена. Она живёт стремительным порывом, чтобы потом снова сжаться и засохнуть на годы, а может быть, и навсегда.

А ещё тут водятся мухи-доставухи. Можно несколько часов ехать по раскалённой сковороде пустыни, остановиться для рекогносцировки¹² — и тут появляются они. Причём не одна или две — рой! Откуда? Такое чувство, что мы их незаметно с собой привезли… Полный БТР мух, ага!

И конечно, когда рассказываешь о пустыне, нельзя не упомянуть о её детях. Это наши соседи — бедуины. Они такие ребята, у которых свои понятия обо всём, включая безопасность и логику. Такой человек идёт себе ночью по тропе, где часто проезжают военные машины. В какой-то момент он понимает, что уже устал, и просто ложится спать. Прямо посреди дороги. Да-да! Желает себе, наверное, по-бедуински спокойной ночи и засыпает. Мой друг, водитель, рассказывал, что чуть не умер от ужаса, когда фары высветили то, что показалось ему трупом посреди дороги. А труп в спальном мешке даже не проснулся. С ними вообще много хлопот. Они, как кванты: во всех местах одновременно, появляются и внезапно исчезают. И стоит не вовремя моргнуть — глядишь, уже пулемёт проморгал или триста метров колючей проволоки.

Но я отвлёкся.

Задача была поставлена интересная: в горах, по ущельям, будут идти боевые и транспортные вертолёты, и мы всей толпой будем отрабатывать — мы, ПВО-шники, искусство маскировки и наведения, а они, лётчики, искусство маневрирования.

На тот случай, если мы так хорошо спрячемся, что вертолёт нас не увидит и пройдёт мимо как ни в чём не бывало, офицер должен будет зажечь дымовую гранату. Сигнал дымом — показать пилоту, что по нему произведён выстрел. И пилот выполнит манёвр на уклонение, а не продолжит полёт в беспечном неведении, в поиске давно «сбившей» его цели.

Жара. Тренировка.

Мы — два БТР противовоздушной обороны — стоим в ущелье между скал в пятидесяти метрах друг от друга. Одна машина прижалась к правой скале, а другая — к левой. На машинах грамотно натянуты маскировочные сети. Пока мы не двигаемся, не крутим головами башен, нас сверху не видно.

Слышу шум винтокрылой машины. Командуют: «Готовность номер один». Экипажи бегут на свои места. Вот он, красавец-вертолёт, летит! Отрабатываю. Офицер зажигает дымовуху. Звучит команда отбоя, и можно покинуть боевые места, перевести дух и немного отдохнуть в тени.

Тренировка продолжается несколько часов. Всё уже происходит на полном автомате: команда «на подлёте», шум мотора, «к бою», бежим на боевые позиции, поражение цели, дым.

Вертолёты идут по одному на высоте нескольких десятков метров над гребнями скал. Увидев дым, уклоняются лениво, выпустив две-три тепловые ловушки¹³, и ещё долго тарахтят над горами, удаляясь по своим вертолётным делам.

Внезапно из-за скал выныривает тяжёлый транспортный «Ясур»¹⁴ — до последней секунды его прикрывало ущелье — и обрушивает на нас рёв двигателей и винтов с высоты десяти метров.

Офицер от неожиданности выдёргивает чеку и метает дымовую гранату прямо в лоб громадной ревущей машине. И главное — попал! Я видел, как она отскочила от лобового стекла.

Лётчик, словив в лицо непонятную густую чёрную ерунду, от удивления и удара о стекло резко вильнул в сторону, выполнив манёвр на уклонение, и многотонная махина буквально облизала гору. Я невольно втянул голову в плечи — настолько вертолёт был близок к тому, чтобы зацепить скалу винтом или брюхом.

Много лет спустя, на резервистской службе, в совершенно другой части и в иной должности, мне снова довелось «поиграть» в ПВО.

На этот раз мы с товарищем на джипе забрались на вершину холма. Вертолёты летели далеко внизу. Когда они приближались, мы просто стреляли из ракетницы, изображая зенитно-ракетный выстрел. Вертолёты неспешно поворачивали направо, затем налево, выпуская несколько тепловых ловушек, чтобы сбить с толку ракету.

Солнце садилось. Ещё десять минут, и можно сворачиваться. И тут в ущелье промелькнул чёрный «Блэк Хок»¹⁵.

Пошла красная ракета, имитируя пуск, — винтокрылая машина буквально растворилась в горах. Так не бывает! Вертолёт — не иголка, он тихо летать не умеет. Но тот, наверное, научился. Безуспешно я осматривал горизонт, пытаясь отыскать его глазами на фоне гор. Прошла пара минут, и из-за далёких гор «Блэк Хок» на мгновение показал свои винты и снова скрылся за хребтом.

Как бывший ПВО-шник, я точно знал: в настоящем бою в этот момент он выпустил бы свои смертоносные ракеты, те самые, что неминуемо уничтожат и меня, и мою пусковую установку.

Солнце садилось, и далёкие горы окрасились в нежно-красный цвет. Дул лёгкий ветерок... Ракеты неизбежно приближались...

Размышления о целях

Когда я только попал в батальон из учебки, нас, молодых, вместе с бывалыми бойцами взяли в поездку по району предполагаемых боевых действий. Задача — ознакомить с планами, чтобы каждый представлял, что и как ему придётся делать. Солдату всегда лучше помнить мышцами, а для этого сначала надо информацию просунуть в голову и потренировать.

И вот мы на точке, осматриваем предполагаемые позиции: тут в леске будет стоять одно самоходное зенитное орудие, там — другое. За тем холмом — ещё одна батарея. Нашей предстоит прикрывать базу снабжения, второй — ремонтную базу. Мы прошли ногами через все позиции. Осмотрели подъезды, подходы, ориентиры. Оценили возможность ночного передвижения своим ходом и маневрирования. Прикинули, где маскироваться и как обустроиться, если стоять долго. Нам показывали и объясняли, почему тут лучше, чем, скажем, за тем деревом: беря в расчёт и отступление, и расположение экипажа, и маскировку, и зону отдыха, и даже, извините, сортир.

Да, солдат — существо неприхотливое. Бойца всё устроит, если дадут ему хотя бы изредка поспать, чего-нибудь поесть и не забудут вовремя сменить на боевом посту.

Иногда кажется, что солдатская жизнь — сплошной бой, марш-броски и испытания на прочность. Это — стремление отдать жизнь за РОДИНУ!

Но нет. И родина с маленькой буквы, и жизнь за неё — не та цена, которую от тебя просят заплатить. И в жизни солдатской гораздо больше будней, чем «прекрасных, романтических» перестрелок. И вообще военные будни — это не только стрелять и жизнь отдавать. Каптёрка важнее, чем лишний патрон в магазине. Патрон лишним не бывает, но чистая и по размеру форма, еда и вода, связь с родными не менее важны, чем боекомплект.

И как тут не вспомнить то чувство восторга, когда летом, в разгар учений, в пустыню, в пятидесятиградусную жару подгоняют грузовичок. А в кузове у него, во льду, плавает ледяная кока-кола! И ты, весь чумазый, облитый потом и припудренный песком, спрыгиваешь с самоходки на раскалённые камни, снимаешь шлемофон и с улыбкой стряхиваешь с себя «военного». Вылавливаешь изо льда бутылку, нетерпеливо сворачиваешь ей пробку, и этот звук — «псшшс»… И первый обжигающий, ледяной глоток! Это ни с чем не сравнимый вкус! Вкус свободы! Красава-старшина постарался. Заботливый гад. Гад — это по долгу службы, но реально заботливый, вот что главное! И ты не чувствуешь себя бесплатным куском мяса. Тем, кого в трудную минуту просто бросят на амбразуру. Тем, от кого постоянно ждут максимальной отдачи, а взамен можно ничего не давать!

Многое зависит от самого солдата: как он умеет обеспечить себе комфорт, как распорядится свободной минуткой, чем он дышит, к чему стремится! Но чистоплотность — ещё и от условий и обстоятельств. И если обеспечить бойца необходимым минимумом и пару раз слегка заехать в голову непонимающим, то и личная гигиена будет на высоте, и окружающая среда сохранится девственной, насколько это возможно. А это важно! Может, и нам самим тут недели стоять. А может, когда-нибудь потом мы с детьми приедем сюда на выходные. Поставим палатку или просто пройдём постаревшими ногами то, что так легко давалось в молодости. Это всё-таки Родина, и её надо беречь и сохранять.

После рекогносцировки мы собрались в тени высоких деревьев, откуда открывался вид на соседнюю базу и бескрайние поля за колючей проволокой.

Офицер показал нам возможную траекторию захода на бомбардировку и точки, в которых у нас будет возможность открыть огонь:
— Самолёт прилетит оттуда, — он махнул рукой в сторону Сирии, — он пройдёт низко-низко, чтобы держаться в тени от радаров, но чтобы сбросить бомбы, ему надо будет сделать горку и набрать высоту. Вот в этот момент мы и сможем вести по нему огонь. И если нам не фартанёт, то вон там, — офицер, сверившись с картой, показал на край базы, — он снизится и уйдёт на второй заход.

Правильно говорит офицер, грамотно. И схемы захода верные, и точки входа и выхода на бомбометание. Вот только два момента меня удручают — и как раз о них в его инструктаже ни слова.

Во-первых, у Сирии немногим больше, чем один самолёт. И если всё пойдёт, как в войне Судного дня¹⁶, то за самолётами не будет видно неба. И почему-то мне кажется, что мы, ПВО, окажемся подавленными гораздо раньше, чем успеем расстрелять весь свой боезапас.

А боезапас — это как раз второй момент. У моего «Вулкана» потрясающая скорострельность — три тысячи выстрелов в минуту. Отвратительная воздушная точность — меньше одиннадцати процентов. А ещё огромный боезапас — барабан на тысячу выстрелов. Вот только он расстреливается за двадцать секунд непрерывного огня — или за несколько очередей. А вот перезарядка…

Перезарядка барабана — это песня! Это танец с бубнами. В стерильных условиях, на выверенной горизонтальной поверхности этот процесс занимал около сорока минут. При этом многократно начинался сначала из-за перекоса ленты, подающих или ещё чего-нибудь, что там может сломаться, погнуться, не сойтись. Сорок минут! А если под бомбёжкой? Артобстрелом? После расстрела барабана самоходное орудие становится абсолютно беспомощным, и в идеале ему нужно отойти на перезарядку в тыл на часик-другой, а заодно пополнить боезапас: с собой, помимо заряженного в барабане, всего ещё около тысячи выстрелов — на одну перезарядку.

Эта мысль меня мучила всё время срочной службы: неужели мы, отстрелявшись разок, должны будем или бросить самоходку, как бесполезную алюминиевую мишень, или удирать на ней в тыл, практически ничего не сделав для выполнения поставленной задачи?

Но тут была ещё одна совсем уж крамольная подмысль: дело в том, что наше двадцатимиллиметровое орудие не было предназначено против современных реактивных самолётов. Ручная наводка, медленный снаряд — это не ракета с её скоростями и наведением.

Эта мысль, родившаяся тогда, на рекогносцировке, через несколько месяцев получила своё подтверждение.

Во время учений истребители F-16 изображали для нас реактивные цели, а мы отрабатывали наведение. Так я вам скажу: не то что вести эту цель — я даже навестись на неё не успевал, потому что, когда ты его видишь, он уже тебя проскочил и атаковал. И если бы бомбы не были виртуальными, то я бы даже на землю спрыгнуть не успел до их детонации.

Наши установки давно закончили свою службу, им на смену пришли другие, более эффективные, современные и гораздо более самостоятельные средства ПВО. Но совсем недавно этот приказ был пересмотрен, и «Вулканы» вытащили из глубин консервации и отряхнули от пыли — уже совсем в другом качестве. Они всё ещё способны послужить моей Родине и надёжно защитить её небо от другого типа врага. И если понадобится раскопать тех, кто умел обуздать этих шестиствольных «Гепардов», — то я готов быть в первых рядах.

Кухня

С первых дней службы я, как многие мальчишки, ненавидел кухню и всё, что с ней связано: дежурства, уборки, мытьё посуды. Считал это делом несерьёзным, девчачьим, для тех, кто на большее не способен.

Попав в батальон из учебки, на первом же дежурстве я побил повара. Во-первых, он меня бесил своей нечистоплотностью. Во-вторых, он почему-то решил, что повар на кухне настолько величественен, что может себе позволить руки распускать. Бывают ведь такие люди, из конечностей которых пищу принимать противно. Но побил я его не за это. Когда он в первый раз дотронулся до бейсболки на моей голове, попытавшись дать мне лёгкий подзатыльник, я его предупредил. По его словам, это было шуткой. А за второй раз сразу двинул в зубы. За это наш командир навсегда отстранил меня от несения боевого поста на кухне. Правда, для этого была и другая, веская причина: я, стрелок двадцатимиллиметрового шестиствольного орудия, всегда попадал в цель.

Точность по воздушной цели у нашей пушки была всего одиннадцать процентов, но это на бумаге в штабе. Сколько раз бывало: батальон из восьми машин расстреливал весь боезапас и ни разу по беспилотной мишени даже не попадал, не говоря уже о том, чтобы её сбить. И летательный аппарат, надменно гудя мотором и презрительно блестя пропеллером, приземлялся целёхонький. А я всегда, максимум на третьей попытке, сбивал юркий небольшой самолёт-имитатор, а у наземных целей, движущихся или неподвижных, даже шанса не было. За свой меткий глаз я был награждён грамотой противовоздушного снайпера и правом в любое время посещать столовую или продовольственный склад — слово гораздо больше, чем та клетушка, в которой хранились припасы, — и брать всё, что мне хотелось. И никогда не нести дежурства по кухне как обязанность — только по желанию.

Наверное, благодаря этой поблажке, уже ближе к концу боевой службы, когда выпадала возможность, я нередко сам кашеварил для ребят и помогал готовить другим. Об одной такой лебединой песне я сейчас расскажу.

Третий день без перерыва идёт дождь. Сизые мокрые облака цепляются неряшливыми дырявыми рукавами за макушки холмов. Упрямо продираются сквозь невысокие антенны связи и тоскливо плачут нудным густым холодным дождём. День не приносит света. Всё вокруг и так по-военному зелёное, из-за глиняной почвы — грязь и лужи. Зелёное, грязное и мокрое. И вдобавок мрачное, тёмно-серое небо. Спасибо температуре, ещё держится. Правда, из последних сил: днём на два-три градуса выше нуля. Но разве погода и природа способны повлиять на двоих крепких, молодых, упёртых, как два барана, товарищей по оружию, которым идея удивить друзей завтраком уже ударила в голову?

Мы начистили целый мешок картошки вдвоём с моим боевым товарищем Мишей. Только один, потому что больше этих земляных яблок на складе не оказалось. Вооружились на рассвете тупыми ножами, победили картошку, а затем натёрли её на старой ржавой домашней тёрке. Когда жарили драники на единственной небольшой сковороде, к которой всё нещадно прилипало, я вспоминал, как легко делала их мама в моём далёком детстве. Зато как по-домашнему пах тот завтрак! Горячие, с огня, драники, со сметанкой и всем, что мы смогли найти на кухонном складе! И пусть не все оценили наш подвиг по достоинству — не беда. Заканчивалась вторая неделя смены, и все очень устали. Бойцы, только сменившиеся после ночного дежурства, вообще проглотили угощение как должное. А народу в тот день, как назло, было больше чем всегда — около тридцати человек вместо обычных пятнадцати, если память не изменяет. Некоторые даже недовольно ворчали: мол, почему так мало нажарили, ленивые ваши морды, неужели не могли постараться хоть немного?! Жрать же хочется… Молодые, что с них взять.

Сегодня, приходя на сборы, я иду на кухню с удовольствием. Нарезаю, чищу, готовлю, доставляю продукты, добываю иногда невозможное из самых невероятных мест, практически из «закромов родины». Словом, делаю всё требующееся для выполнения моей боевой задачи: чтобы солдаты и офицеры чувствовали заботу о себе. Чтобы им было где спать и что надеть. Чтобы они не были голодны. Работа у людей нервная, многочасовая. Мы дома оставляем жён и детей, а сюда привозим домашние стрессы и военную работу. И я чувствую своим долгом сделать их службу максимально комфортной. Приехать на пост и успеть приготовить завтрак до того, как прибудет новая смена, тогда и те, кто сменяется, и те, кто заступает, успеют покушать. И не просто боепитание, паёк, а именно еду, учитывая, конечно, возможности и обстоятельства. Стараюсь создать для них, в большинстве незнакомых мне людей, ощущение заботы. Я делаю это ради себя, ради них, ради того, для чего мы все приходим нести нашу давно уже сверхсрочную службу: ради наших детей, ради дома, ради того большого слова, состоящего из всех этих маленьких «мы», — ради Родины.

Раздел 3. Армейские байки и философия выживания

Солдатский сон

Сон, особенно ночью, — это самое дорогое, что есть у солдата, кроме подружки, разумеется. А сон с подружкой... Но речь не об этом и не тут.

Когда звёзды собирались особым образом, на землю спускался праздник — три часа сна, прерываемого только дежурствами. Когда у звёзд не получалось, в самую тяжёлую ночь, до отказа забитую тревогами, техническими неполадками и дежурствами, выпадало на сон минут сорок — и это в сутки. Такие ночи порождали солдат-зомби.

Сон и так не баловал нас своими визитами, но сорок минут — это жесть! Мозг затвердевал, становился деревянным и неприятно болтался в голове. Думать было больно, жизнь останавливалась, организм переключался в режим выживания. Длинные цепочки мыслей и команд обрывались, путались и уводили в бесконечность. Всё укорачивалось, подбиралось и упрощалось:

• дойти до туалета
• открыть дверь
• зайти внутрь
• пристроить автомат
• аккуратно свернуть верхнюю часть толстого, неуклюжего комбинезона
• проверить, что капюшон не вывалился заботливым ковшиком прямо под голый зад, гордо возвышающийся над дыркой в полу
• не спать
• сделать то, ради чего пришёл
• не спать
• вытереться
• проверить, что капюшон не изловчился и всё же не развернул свою заботливую ладонь, и только после этого надеть его на голову
• взять автомат
• проверить, что взял автомат
• выйти

И стоит только попытаться объединить хотя бы несколько из этих отработанных до автоматизма мыслей — и катастрофы не избежать.

Живу шаг за шагом. В моей голове исчезает музыка, я забываю о том, что в мире я — поэт, забываю, что мир красив несмотря ни на что. Там, на границе между сознанием и подсознанием, живёт доминирующее желание — спать, периодически прорываясь в реальный мир и крича мне в уши, в мой твёрдый, деревянный мозг: спааать!

И я, как и все мои боевые товарищи, сплю, когда есть возможность. Бережно сплю каждую выпавшую минуту. Как говорил мой друг Лиор: «Лучше минуту проспать, чем минуту просрать!» — конечно, не имея в виду дефекацию.

Но я — овен по знаку зодиака, а ещё бунтарь в душе и по жизни. Иногда мой бараний мозг взрывается яростным протестом: что я, машина какая? Я человек! Я живу! Не я решаю, когда и сколько мне выпадет отдыха, но я решаю, как им распорядиться. В такую минуту я достаю книгу, открываю на закладке и пытаюсь читать. Глаза смыкаются, смысл прочитанного не добирается до сознания, теряясь где-то в окончаниях зрительных нервов, и приходится возвращаться и перечитывать одну и ту же строку несколько раз. Ничего это чтение мне не приносит: ни информации, ни удовлетворения, ни отдыха. Ребята меня не понимают. Но это не важно. Главное, что я чувствую себя Человеком. Я чувствую, что я снова живу!

Самое важное — это время!

Время. Как не умеем мы ценить время! Мы не рождаемся с этим умением, мы ему учимся. Ещё до призыва, на гражданке, время с подружкой летело незаметно, а в разлуке тянулось бесконечно. Только в армии я научился действительно чувствовать и ценить время. Только в армии я узнал, какая разница — выполнить задание за десять секунд или за двенадцать. И что за те две секунды, пока я, жалея себя, опаздывал, хорошо натренированный противник мог перезарядить автомат и положить мне в грудь две-три пули. Всего четыре секунды мне нужно было, чтобы перейти из режима «иду такой по городу, вразвалочку — магазин за поясом и тяжеленный баул на спине» в режим «магазин примкнут, патрон в патроннике». И первая пуля готова лететь в сторону врага. Моя орудийная башня делала полный оборот за три секунды. И я успевал увидеть противника, поймать в прицел, «досвестись»¹⁷ и снять орудие с предохранителя, пока стволы заканчивали доворачивать на цель.

Три минуты — отличное время, чтобы поспать. Лучше, конечно, три часа или семь, но три минуты, целых сто восемьдесят секунд — и ты спишь каждую из них. Разве это не круто?

Бывали, конечно, и тревоги. В армии узнаешь, что тревога за родных и близких — это одно, а тревога за Родину — совсем другая тревога.

Наш батальон берёг северные границы зимой. И зимние тревоги от летних тоже отличались. Тут не бывает суровых зим, но те, что есть, всё же не лето на Бали. Сейчас попробую показать, как это было: с момента сигнала тревоги до момента полной боевой готовности в нашем распоряжении была минута и пятнадцать секунд. За это время мы должны были успеть одеться в военное, обуться, натянуть комбез, схватить оружие, броник и магазины и добежать до самоходки, а это метров сто пятьдесят. Выполнить все предварительные проверки: радиосвязь, механика, вооружение, доложить о готовности и быть готовыми выехать на поддержку нашей пехоте в Ливан. Снимать обувь можно было, только если она надевалась и зашнуровывалась мгновенно. Для этого вместо шнурков вставлялись резинки. Предвидя вопрос: «А почему не застёжки?» — отвечу: командование сомневалось в их надёжности, и застёжки-молнии были запрещены приказом.

Хочу рассказать про один случай, произошедший на наблюдательном пункте Хамама. Сегодня это уже ливанская земля. Хамама — глиняный холм высотой метров в пятьдесят. Несколько недель подряд идёт дождь. Грязь по колено в буквальном смысле. Ночь. Очередная тревога. «Летим» в кромешной тьме, утопая в грязи, к своим «Гепардам». Каждый бросается к своему рабочему месту и начинает выполнять проверки. Прибегает наш командир, запрыгивает на подножку… и разряжается такими матами, которые я от него ни до, ни после не слышал. Бросаемся к нему, а он — босой! Подножка — она железная, рифлёная, а пальцы голые, замёрзшие. Ботинки, кстати, потом так и не нашли.

Тогда, во время службы, я понял, что любая неприятность — жара, холод или дождь — не имеет никакого значения, если это ненадолго. Если на улице очень холодно, но можно зайти в тёплое помещение, то холод, конечно, помеха, но не серьёзная. А вот если согреться удастся только послезавтра, то это уже действительно проблема.

Художник-водитель

Представьте себе дорогу в пустыне. Бесконечная такая чёрная извилистая змейка, текущая сквозь холмы. По обочинам изредка встречаются заправки — едешь себе, мечтаешь… А теперь о пустыне для военных:

Дорога — это то, что трактором расчищено и слегка утрамбовано. Это то, где обычно могут два танка пройти и не задеть друг друга. Это тряский, петляющий путь шириной метров в десять.

Наш экипаж вместе с машиной передали в распоряжение курса будущих офицеров. Возвращаемся мы как-то с учений по навигации. Все умаялись, жара за сорок в тени, но где же её взять-то в пустыне, тень? Уже порядочно стемнело, дорога длинная и скучная. Курсант-командир отвлёкся на свои курсантские дела. Я задумчиво дремлю за стволами. В одном месте прямо на повороте на обочине стоит камень. Ну как камень — валун! Скала размером с нашу самоходку.

Удар! Отжмуриваю глаза и вижу, что лежу верхом на стволах, бережно обнимая все шесть обеими руками и нежно прижимаясь к ним ободранной щекой. Водила вылезает из люка и удивлённо разводит руками: «Ну, не заметил я!»

Не заметил! Тоже мне художник хренов, не видит он...

Шофёрские байки, или Как водитель самоходку потерял

У водителей, как и у рыбаков, вообще много правдивых историй.

Вот, например, едет такой водитель тяжёлой машины. Начинается долгий спуск. Заботливый водитель мотором притормаживает, тормоза бережёт, чтобы не перегрелись. И вдруг его обгоняет колесо. Опана!

Он думает: «Надо же, какой-то придурок плохо своё колесо закрепил».

И тут — его обгоняет ещё одно. До водителя доходит, что колёса эти — его. И если он лишится ещё одного, то мало ему не покажется, потому что больше двойных колёс нет. А потеря опорного колеса, сами понимаете, чревата серьёзными последствиями!

Или другой случай. Он вообще должен был произойти в России, но по странному стечению обстоятельств произошёл всё-таки в Израиле.

Джип «Хаммер» считается непереворачиваемым (при соблюдении норм безопасности). И вот в Израиле перевернули «Хаммер». Собирается специальная комиссия от производителя. Это дело находится на особом контроле.

В одной части после рейсов сидят как-то скучающие водители, все наши с вами бывшие соотечественники, и между ними происходит такой диалог:
— Вы слыхали, в Н-ской части «Хаммер» перевернули?
— Ха! Это невозможно.
— Да, невозможно. Но они об этом, наверное, не знали…
— А может, они разогнались и резко затормозили?
— Вряд ли.
— Тогда, может, они разогнались, резко затормозили и бросили вправо руль до упора?
— Нет, так не перевернёшь.
— Тогда, может, они разогнались, резко затормозили, бросили вправо руль до упора и подняли ручник?
— А давай проверим.
Проверили, не работает. Дальше уже совмещали проверки и идеи.
— А если задом и резко руль?
Нет.
— А если ехать быстро задом, по тормозам и резко руль?
«Хаммер» с трудом, но продолжает оправдывать свою «непереворачиваемость».
— А если ехать быстро задом, дать по тормозам, резко руль до упора и ручник?

Точно! И перевернули ещё один джип, чтобы уважаемая американская комиссия не подумала, будто это случайность.

Или, к примеру, в восьмидесятых, во времена активной фазы первой Ливанской войны, стали поступать жалобы от жителей Ливана на участившиеся случаи воровства. Для пресечения этой нехорошей тенденции на границе поставили специальных ребят — таможенный контроль.

И вот к границе подъезжает трактор с прицепом. За рулём — давно небритый, в промасленной рванине злой водитель-резервист. В прицепе плохо прикрытые тряпками видеомагнитофоны. На границе его спросили, откуда ты такой взялся и где накладные на груз или хотя бы квитанции. В ответ он страшно ругался матом, всех посылал и в конце концов так психанул, что отцепил прицеп и бросил его посреди дороги. А сам уехал в Израиль, яростно жестикулируя и изрыгая проклятия. Как потом оказалось, он украл не эти несчастные магнитофоны, а трактор.

Армия, когда её много, сама по себе плохо влияет на людей, а если ты ещё и водитель…

Эта история тоже не претендует на достоверность. Я в ней только пересказчик, поэтому, как говорится: за что купил — за то и продаю.

Дело было в конце учений. Наши самоходные двадцатимиллиметровые шестиствольные «Вулканы» перегоняли с юга на север. Экипажи возвращали свои боевые машины для переподготовки, техосмотра и отправки на боевые посты.

Машины загоняли по две на огромные платформы, которые натужно тянули танковые тягачи. Там их тщательно закрепляли, и они отправлялись в путь. Обычно водителя сопровождал один опытный боец. Редко когда водитель ехал один.

Но в тот раз водитель отправился в путь в одиночестве. А точнее, он, водитель, — один, тягач — один и «Вулкан» на крепкой спине платформы — один.

Едет наш водитель, держит свой многочасовой путь, и вдруг видит в зеркало заднего вида, что к нему прижимается легковушка. Легковушки прижимаются иногда к грузовикам, чтобы топливо экономить. Водители тяжеловозов нервничают. Они вовсе не рады такому соседству. Вот и наш водитель увидал прижимщика в зеркале и давай и так и сяк пытаться вынудить халявщика обогнать: и скорость сбрасывает, и вправо прижимается, и сигналом, и рукой показывает, что обгон возможен — это трудно бывает на узких северных дорогах. Но легковушка не обгоняет и не отстаёт. И вдруг до водителя доходит, что он видит машину… в зеркале заднего вида. А должен он в этом зеркале видеть... правильно — самоходку! А вот её там как раз-то и нет, на прицепе-то. Она разболталась и сошла где-то на повороте, во время подъёма. Рассказывать о том, как водитель искал, где можно развернуться, как возвращался обратно, как думал, что он скажет в части, — я не буду. Остановлюсь, пожалуй, на предпоследнем эпизоде, когда на обочине дороги увидел наш водитель мирно дремлющую самоходку, одной гусеницей наступившую на маковое поле, в окружении безмятежных коров. А вот удивлённая полиция не была столь же спокойна, обнаружив одинокую боевую машину с задраенными люками, а вокруг ни одного бойца. Коровы же не в счёт.

Прыжок одиннадцатитонного, или Исчезнувшая самоходка

Дело было так. Одним особенно дождливым днём возвращался водитель на наблюдательный пункт Хамама. На его пути был участок дороги со знаком «Проезд только для сельскохозяйственной техники» и табличкой, строго-настрого запрещавшей проезд военному транспорту. И все нормальные военные ездили в объезд по длинной дороге. Но на этот раз наш герой решил поехать коротким путём. Что происходит в голове военных водителей, я не знаю. Но многих из них одолевает своего рода выгорание, когда они начинают принимать решения, которые ни до, ни после не приняли бы никогда.

Ситуация: едет одиннадцатитонный, хоть и пустой, грузовик. Впереди громадная лужа, прикрывающая очевидную яму. Водитель принимает единственно «верное» решение — эту яму перепрыгнуть — и разгоняется тапкой в пол.

Грузовик — не гоночный болид, он пока мотор раскрутит, пока изменит скорость с десяти километров в час на двенадцать... Тяжеловес, совершенно не согласный с волей своего погонщика, садится по оси в яму и так «удачно», что выехать оттуда самостоятельно уже не может. Нужен буксир.

Рядом пашет поле небольшой домашний трактор. Находчивый боец обращается к местному жителю за помощью. В результате на повестке дня теперь два вопроса: выдёргивание застрявшего грузовика на дороге, где проезд армейского грузового транспорта запрещён, и ремонт совершенно сломавшегося трактора, пытавшегося его вытащить. Проблемы местного населения не входят в компетенцию военных шоферов, поэтому пришлось бросить своего боевого коня в луже, натянуто улыбнуться неудачливому помощнику и идти в Хамаму пешком.

Водитель был правильным русским парнишей. Он нашёл такого же правильного русского бойца, которого тронула мольба о помощи и спасении от неминуемой гауптвахты. Тем более тут всего-то километр с натяжкой, делов-то на две минуты, ну максимум на десять. Ну никак не больше двадцати.

Короче, они открыли запасные ворота, благо их никто не охранял, завели самоходку и вдвоём на ней поехали спасать застрявшую в яме грузовую повозку.

Тем временем с проверкой приезжает комбат. Его, как принято, встречает командир батареи, и они идут осматривать боевые позиции и проверять боеготовность.

Вот одно самоходное орудие, с ним всё в порядке, оно заботливо укрыто от дождя, смазано и готово в любой момент ринуться в бой, а вот второе... Постойте, а где же оно?

Командир батареи зовёт к себе «злейтенанта», в чьём подчинении злополучное орудие находится. Ну, должно находиться. Этот офицер — обладатель крайне скверного, взрывного характера. Сначала он лишь удивлённо разводит руками, но затем звереет и организует расследовательно-карательную миссию.

На уши поднимают всех. Боец на КПП божится и клянётся своей матерью и матерью командира, что из ворот ни одно самоходное орудие не выезжало ни само, ни в сопровождении.

Хамама — пункт небольшой, километр по периметру. Шутка ли: при свете дня, на границе, с военного объекта размером с сортир, где неотлучно несут службу двадцать человек, с боевого дежурства пропала самоходная установка.

Тем временем через запасные ворота въезжают наши герои — грузовик, водила и самоходка с бойцом.

Ой, что потом было... Комбат по доброте душевной сначала хотел обоих расстрелять, чтобы не гнили до конца дней своих на нарах. Но потом отошёл и даже похвалил за военную смекалку и находчивость, хотя и влепил строгий выговор каждому. Но разве может какой-то выговор повлиять на крепкую солдатскую дружбу?

Про туман и кондиционер для радара

Дело было зимой 1995 года. На границе с Сирией на одном ПВО-шном радаре сломался кондиционер. Он нужен был не для комфорта обслуживающего персонала, а для корректной работы противовоздушных систем. Радар этот находился в опорном пункте, в паре сотен метров от границы, поэтому база решила выслать туда срочную посылку — армейский одиннадцатитонный грузовик в сопровождении бойца. Задание было очень срочным, да и время позднее — около одиннадцати часов вечера. Несмотря на сложности с получением разрешения, его всё-таки дали, и машина убыла на выполнение боевой задачи.

Отъехав километров десять-пятнадцать от базы, грузовик попал в туман, настолько густой, что водитель, крадясь на первой передаче, не видел жёлтую разметку обочины.

Попытка сопровождающего идти впереди грузовика тоже провалилась через пару километров. Водитель так плохо видел в тумане впереди идущего солдата, что попросту боялся его задавить ненароком. Машина остановилась.

Сопровождающий забрался в кабину к водителю, и они решили туман переждать. Заботливый водитель выключил двигатель, и они прикорнули в ожидании улучшения обстановки. Туман, как и ожидалось, рассеялся, а с ним и пара часов беспечного солдатского времени.

Бойцы решили продолжить путь, но не тут-то было — машина «неожиданно» не завелась. Она была, конечно, ухожена и проверена, но её возраст уверенно приближался к сорока, а для машины — это срок. При отсутствии рации (других средств связи у солдат тогда ещё не было) и на совершенно пустынной дороге (тут и днём-то редко ходит транспорт) было принято единственно возможное решение — идти на базу пешком. Водитель остался охранять машину и груз, а сопровождающий пошёл за подмогой.

Раннее утро. Низкая облачность и нудный дождь.

В расположение части зашёл усталый боец и разбудил своего сладко спящего командира. Тот, сразу глянув на часы, выразил искреннее недоумение неподобающим поведением «охреневшего» бойца, который шляется непонятно где, непонятно сколько, хотя должен был вернуться ещё много часов назад. На что боец резонно отвечает, что это не он, боец, охренел, а его равнодушный командир: не проявил никакого интереса к потере солдата, к провалу задания. И если сирийцы нападут прямо сейчас, то самолёты их будут безнаказанно бомбить наши города, потому что радар без кондиционера не работает. И его, бойца, совершенно незачем запугивать.

В результате ребят попросту потеряли на целую ночь. Слава Богу, с ними ничего не случилось, они не замёрзли, а просто устали и проголодались, выполняя поставленную задачу.

А в это время на границе другие ребята своими силами починили радарный кондиционер, потому что обещанная машина не пришла. Ведь если сирийцы и вправду нападут, то в первую очередь достанется им, потому как радар всегда был приоритетной целью. А выяснение, почему их так обидно «кинули», пообещав помощь, но так её и не прислав, решили отложить до утра.

Душ в пустыне

Пустыня, палаточный городок. Как в том анекдоте: баня, а раздевалка — через дорогу. Между палатками и душевыми проходит дорога. По ней ездят БТРы и другая тяжёлая техника, и песок перемолот в пудру, лёгкую, белую, приятную на ощупь. Я сижу в палатке, чищу пулемёт, и перед моими глазами разыгрывается такая сценка:

Солдат сменился с караула и пошёл помыться перед отдыхом. Помылся, выходит распаренный, чистый, завёрнутый в полотенце. На ногах шлёпки, в руках одежда. И тут перед ним проезжает джип. Водитель едет быстро — слишком быстро для палаточного городка, — в чём однозначно неправ. Но дело не только в этом. За джипом поднимается облако пудры, которая толстым слоем ложится на солдата так же, как и мат, которым он в ответ покрывает рулевого. Но водила уехал, а грязь осталась. Солдат разворачивается и возвращается в душевую. Через некоторое время он выходит и знакомится с Итерацией. Что такое итерация? Это цикличное повторение некоторой операции. Проезжает очередная машина, и новая порция пудры ложится на плечи, лицо и все остальные части солдата. Он снова разворачивается и возвращается в душевую. Когда солдат вышел в третий раз и вновь проехала машина, заворачивая бойца в пыль, я от этого цирка уже надорвал живот. А солдат плюнул и пошёл спать припудренный, как на бал.

Зимний «дождик» в пустыне

Пустыня и тяжёлая техника... Пустыня и техника... Пустыня и люди прежде всего...

Конец октября — начало ноября. Дождь. Постовой на КПП. На соседний холм подъехали несколько БТРов пехоты. Практически мгновенно был поднят небольшой палаточный городок, выставлен пост, и весь личный состав убыл на марш-бросок. Личный состав пошёл на марш-бросок, а дождь пошёл... просто пошёл. Сильно, по-настоящему, по-мужски. А заодно с дождём и личным составом пошёл поток, сель. И смыл к чертям и городок палаточный, и технику. И утащил за собой на пару километров вниз. Вернулась пехота, и первая мысль — заблудились! Вышли не туда? Ан не-ет! ПВО-шники (то есть мы) тут, на соседнем холме. Гора Столовая слева от них. Всё верно. А где же лагерь?

Потом, конечно, нашли…

Командирский палец

Дело было в первые месяцы службы. Стояли очень холодные дни. Зима уже основательно закрепилась на границе. Командир и его помощник, старший сержант, поспорили, кто из них выносливее, а главное, морозоустойчивее. «Кто на свете всех милее, холоднее и всех злее…» — как раз про них.

Условия спора, прямо скажем, спартанские: форма одежды для этого праздника — «зимняя особая»: майка и рубашка, без всяких там свитеров, курток, шапок и перчаток, невзирая на дождь, снег, ветер и прочие погодные катаклизмы. Погода — любая, время суток — круглосуточно, срок — две недели. Проигравший кормит другого бургером.

Командный пункт, он же наблюдательный, расположился на самой верхушке холма. Там и днём-то было не жарко, а ночь приносила адский холод¹⁸. На этом КП и несли боевую вахту наши командиры посменно. Окно во всю стену было постоянно распахнуто настежь из-за приборов наблюдения и в других военных целях. Там, надрываясь, из последних сил угрюмо работал включённый на полную мощность обогреватель. Вокруг него, издеваясь, бродил лютый колотун. Они бились не на жизнь, а на смерть, и до наступления весны обычно колотун выходил победителем, а обогреватель частенько выносили подлечить.

Ночь. Я, закончив смену, поднимаюсь по лестнице, стучу. Обзорная щель век минимальна, только чтобы мозг понимал, что ему дальше делать и куда вести это замороженное, уставшее тело. А телу нужно разрядить автомат в присутствии командира-разводящего. Руки сами знают, что делать: магазин — долой, затвор — назад до упора, ствольная коробка — к глазам командира. Теперь остаётся ждать, пока его замёрзший, негнущийся палец проверит отсутствие патрона в патроннике. И тут происходит неожиданное. Мой мозг на мгновение переключается в режим «мечта», рука соскальзывает с затвора, затвор радостно щёлкает мощной пружиной — шлямс! — и нет пальца у командира. Ну, есть, конечно, только теперь он съеден механизмом заряжания. И командир смотрит на меня грустными замёрзшими глазами и шипит что-то простуженным голосом.

Бедняга! Палец у него потом неделю синий был.

Кстати, мне за эту шалость совсем не попало. Наверное, окончательно тогда окоченел командир.

Раздел 4. На территориях

Добро пожаловать в Шхем¹⁹

Мы только прибыли в этот довольно плотно населённый город. В нём были административные центры, находившиеся под защитой Израиля, и военные базы: одна в центре и несколько на окраинах. Там и сегодня находится могила праотца Иосифа²⁰. Наша часть впервые помогала военной полиции и пограничникам поддерживать порядок на территориях.

Люди тут живут непростые. Приведу пример. Если подозвать на улице мальчишку лет семи-десяти, дать ему пятьдесят шекелей (на тот момент это почти пятнадцать долларов) и просто попросить купить сигареты в ближайшем ларьке — не угрожать, не требовать, а именно попросить, — он обязательно вернётся с покупкой и сдачей, если нужная марка есть в наличии. А если такой не окажется — отдаст деньги до последней копейки.

И тот же пацанёнок, не раздумывая, воткнёт тебе в задницу отвёртку длиной с руку, если только представится такая возможность. Спина прикрыта бронежилетом, а задница — нет. К счастью, выше он пока не достаёт.

Шхему далеко до современного города с его стройными свечками небоскрёбов, парками и моллами. Тут даже тротуары есть не везде, и дороги давно жаждут ремонта. Это глубокий восток, который мог бы получить рывок развития, но не захотел. Тут свои ценности. Тут не уважают скороспелые изменения. Зато тут любят и ценят древнейшее оружие времён царя Давида — пращу. Её мастерски используют «местные жители». С помощью этого нехитрого приспособления даже детки лет девяти могут бросить камень размером с кулак на впечатляющую дистанцию. И камень этот через тридцать метров летит не по дуге, а по прямой! Представляете, сколько силы в этом камне? Да, конечно, у солдата каска, отлично защищающая голову от подобного рода снарядов. У солдата броник, но… Если такой камень попадёт в лицо, то лицевому хирургу будет чем заняться. От попадания в незащищённые конечности легко ломаются кости. Это совершенно не то оружие, к которому стоит относиться легкомысленно. И когда говорят по новостям, что бросают камни, то эти камни редко кинуты просто рукой.

Инструктаж проводил сам комдив — душевный, высокий, подтянутый офицер с лёгкой сединой на висках. Он делал акцент на том, что жизнь превыше всего. Солдат должен беречь себя всеми силами. Солдат — это незаменимый ресурс. Комдив верил и нам внушал, что мы — солдаты думающие, взвешивающие свои действия. Там, где можно не применять силу, мы найдём другие пути. Комдив говорил: «Если можно обойтись без открытия огня — уже победа. Если нужно, стреляйте по ногам. Но если противник вооружён и вашей жизни угрожает опасность, то не надо раздумывать. Не надо геройствовать, как один парниша из прошлого набора».

Во время прочёсывания одного из районов города небольшой отряд двигался пешком. У нас есть правило: замыкающий — тот, кто идёт последним, — смотрит не назад, а вперёд, чтобы не отстать. Назад смотрит, прикрывая спину, тот, кто идёт перед ним, — «назад глядящий». Но что-то случилось, и назад глядящий отвлёкся. Замыкающий спиной почувствовал угрозу и краем глаза увидел, как его атакует местный житель, вооружённый ножом. Боец с разворота зарядил нападающему по шее ботинком и вырубил его.

«Он, конечно, молодец, красава, — комдив сделал интригующую паузу, — отлично владеет рукопашным боем, но... вам, ребята, армия дала оружие не только для того, чтобы вы могли эффектно фоткаться на память или перед подружками хвастаться. Тут обстановка неспокойная. Вас действительно могут убить. Оружие для чего нужно? Для защиты! Если бы этот Толик... промахнулся, что бы я говорил его матери? Как бы я смотрел ей в глаза? Но, открывая предупредительный огонь, всегда помните: стрелять только через прицел. Тут очень плотная застройка, улочки между домами узкие. И чтобы, стреляя в воздух, не попасть в человека, стоящего на своём балконе, — стреляйте через прицел. Попадите в воздух, пожалуйста, когда обстановка того требует. Не промахнитесь».

И я с тех пор всегда стараюсь следовать его приказу: попадать в то, во что целишься.

Полёт с переворотом

Наша часть несла бремя службы так: конец осени и всю зиму — защита северной границы страны, весной — переподготовка техники и оборудования, конец весны и всё лето — учения на юге и, наконец, последние недели лета и осень — вновь переподготовка техники, оборудования и личного состава к зимней обороне границы. Иногда учения сокращали или отменяли вовсе и перебрасывали нас на территории Иудеи и Самарии²¹ или в сектор Газа. Мне лично побывать в секторе во время срочной службы не довелось, но в Шхеме и окрестностях получилось.

В Шхеме я получил назначение заместителя командира опорного пункта. В мою задачу входила охрана и оборона одного госучреждения. Личный состав разделили на три группы. Первая группа отдыхала, а две другие несли службу посменно: три часа ночью и шесть днём. В наряде стояли все: и бойцы, и командиры.

Охрана и оборона — вещи разные. Охрана — дело нехитрое: «заметил — доложил», а если что — всё бросил и убежал. Оборонять труднее. Тут убежать должность военного не позволяет. Здание находилось внутри очень тесного города и было обнесено вплотную высоким забором. Внутри за забором — маленький узкий дворик. Обзор из здания на улицу отвратительный. Снаружи здания посты не выставляли: каждый такой пост пришлось бы прикрывать ещё одним, а тот — следующим, как матрёшку. Был пост на крыше, но он больше для поддержки обороняющих входы в здание. Комната отдыха была на первом этаже, а вход возвышался на полметра от земли. Перед дверью стоял пластиковый ящик, игравший роль ступени. Обычно тут было достаточно спокойно и без происшествий.

В тот день я сменился после ночного дежурства. Убедился, что личный состав всем необходимым обеспечен, непосильно занят и, как положено, в меру недоволен. А сам ненадолго отбыл в расположение Морфея.

Резкий крик боевой тревоги рывком выдернул меня из объятий сна. Накинул мне рубашку на торс, сунул мои мягкие руки в броник (тактический разгрузочный жилет с семью магазинами и всякими военными няшками). Набросил на голову каску, на шею — автомат — и выгнал из прохлады и спокойствия помещения на улицу, в бой. Выскочив из комнаты, я наступил ногой на зелёный пластиковый ящик, воображавший себя ступенькой. Ящик, видимо испугавшись моего стремительного наступления, предательски скользнул в сторону, и я, сделав полусальто, воткнулся головой в асфальт. От перелома шеи и разбитой головы меня спасла каска. Справа от меня валялся обиженный зелёный ящик, а слева катался от смеха наш военврач, приехавший с командиром батареи на проверку боеготовности опорного пункта. Доктор плакал, всхлипывая:
— Цирк! Клоуны и жонглёр. Вот это номер. Выскочил и ласточкой зелёной. Воткнулся. Ну-ка, иди ко мне, горе-акробат, я тебя осмотрю.

Проверку в целом прошли хорошо, и выводы были сделаны правильные: нечего выдавать учебную тревогу за боевую!

Говорящий куст

В Шхеме было немало интересных моментов. Вот один из них.

Мы, ПВО-шники, вместе с ребятами из Шабака²² — это такие очень специальные военные — должны были задержать одного типа. Нам по секрету сказали, что его подозревают в налоговых махинациях. К дому подозреваемого мы прибыли ночью. Улицу освещала только луна, но она — на совещании, за плотными облаками. У нас из приборов ночного видения — глаза, а из средств связи — уши и рот. Меня и троих моих боевых товарищей красиво расставили снаружи, по углам довольно большого дома. Поставили задачу — охранять периметр. Предупредили о режиме — тишина, чтобы сохранить эффект неожиданности. Остальные зашли в дом.

Я охраняю вверенный мне сектор. Не вижу своих однополчан, просто знаю — они где-то там. Каждый на своём отрезке — от угла до угла. Если бы их всех тихонько убили, то я об этом узнаю только из завтрашних новостей. Если, конечно, доживу и меня кто-нибудь сменит.

Постепенно сам себя накручиваю. Отлично развитое воображение играет со мной в плохие игры. Решаю прогуляться до следующего угла, чтобы убедиться, что на этой планете ещё осталась жизнь.

Ночь непроглядная. Тишина, давящая на мозг. Крадусь вдоль стены, чуть касаясь её локтем, чтобы случайно не провалиться в параллельную вселенную или, того хуже, в выгребную яму.

И в этот момент из-за густых облаков выпрыгнула луна. Она внезапно выхватила из кромешной тьмы контуры непонятных предметов, и один из них — явный куст — вдруг, раздвинув ветки, страшно закричал на меня:
— Ааааааа! Айиа-иаааа!

Не знаю, как я удержался от выстрела, но сердце в моей груди однозначно остановилось.

А куст, напротив, зашевелился, и из него вышел… обыкновенный осёл. Как же нам с тобой, дружище, повезло! Мне — в том, что не поддался на провокацию и выстрелом не сорвал операцию, а тебе — в том, что ты выжил! А могло всё пойти не так.

В тот раз вообще всё хорошо закончилось: махинатор оказался дома и не оказал сопротивления. Задание мы выполнили, и ни в кого не пришлось стрелять. А это самое главное: никто не пострадал.

Слабый гранатовый сфинктер

Когда мы прибыли на основную базу (палаточный городок на окраине города Шхем), нам, помимо инструктажа, выдали ручные нелетальные гранатомёты — по одному на каждых десять человек и по несколько гранат: шумовых и со слезоточивым газом. Я стал счастливым обладателем этой «трубы мира» и боеприпасов к ней. Часть гранат рассовал по разгрузочному жилету, а несколько «фруктов» положил в карманы.

Весна подходила к концу. На дворе жара, и с каждым днём становилось всё жарче. И я, в очередной раз вытирая пот, заливающий глаза, вдруг почувствовал, как перехватило дыхание и потемнело в глазах. Я подумал, что меня всё-таки накрыло солнечным ударом, и уныло побрёл к военфельдшеру на осмотр. Он долго осматривал меня, несколько раз проверял пульс, сверяя со своими часами, мерил температуру, спрашивал, что я ел, хорошо ли спал, и задавал кучу неинтересных ни вам, ни мне вопросов. И вдруг, заметив, что я держу руки в карманах и что-то там перебираю, он спросил: «А нет ли у тебя, старичок, гранаток таких в карманах, небольших, со слезоточивым газом?»

И на мой утвердительный ответ усмехнулся и сказал: «Понимаешь ли, в чём дело? Они, конечно, герметичные, гранатки эти. Но потихоньку, по молекулке, как старый сфинктер, всё же подтекают. И эти молекулы, этот „аромат“, ты, вытирая пот, по слизистой-то и размазал. Это не смертельно, само пройдёт, но больше так не делай. Лады?»

Бесстрашная Дана

Эта история произошла в самом начале операции «Нерушимая скала»²³. Обстановка накалялась. Меня отправили в Нахаль Оз. Это небольшая военная база на самой границе с Газой. Рядом находится одноимённый кибуц. Мы вместе с Даной, скромной молодой девчонкой, сержантом разведки, должны были доставить: я — её, а она — секретные материалы, с которыми ей предстояло ознакомить правильных лётчиков.

Дорога была трудной. Запах войны усиливался с каждой минутой. По радио шли совсем не обнадёживающие сводки, а аналитики по всем каналам пытались сделать из политиков пророков, принуждая их высказывать своё видение будущего по всяким вопросам. Переключиться не получалось, музыка не отвлекала, а, наоборот, напрягала отсутствием новостей. Новости же передавали только каждые полчаса, так всегда происходит во время боевых действий. И хотя содержанием они друг от друга не отличались, немного успокаивал сам факт монотонности и постоянства. Часть дорог была перекрыта из-за движения тяжёлой техники, и мы двигались в объезд, по самым замысловатым тропинкам, по которым был способен проехать мой работяга-вездеход «Тойота».

На улице — страшная июльская жара. За несколько километров до пункта назначения на всех дорогах стояли военные патрули и пропускали транспорт только по спецпропускам и только тех, на ком были надеты тяжеленные керамические бронежилеты. Приходилось соответствовать. Мы ехали, обливаясь потом, в ужасных жилетах с ограниченным обзором и с громадным воротником до самых бровей. Но лучше ныть потным, чем быть мёртвым. А к трудностям службы мы вообще привычны и терпеливы.

Уже на подъезде, за полкилометра до базы, мы миновали батарею самоходных орудий. И тут раздался звонок — звонил мой командир и требовал (не приказывал, потому что на задание отправлял меня не он), чтобы мы немедленно возвращались. Я объяснил ему, что мы будем на месте буквально через несколько минут. Там Дана передаст дела, и в течение получаса будем двигать обратно. В ответ он прокричал в трубку, что у меня нет этих тридцати минут. И в этот момент связь прервалась.

Задание было боевое, информация очень важная, и просто вернуться назад мы не могли. До базы доехали буквально за пару минут. Быстро нашли нужного человека. Дана увела его в беседку неподалёку и начала передавать дела.

И тут начался обстрел.

Когда заработали 155-миллиметровые пушки, я сначала реально напрягся. До границы было меньше трёх сотен метров. На таком расстоянии очень трудно отличить наш выстрел от падения их ракеты, особенно сквозь непрекращающийся грохот орудий и миномётов. Но я вовремя вспомнил про батарею в полукилометре отсюда и немного успокоился: это наши. Сначала работали дымовыми, и вся граница затянулась жёлтым густым вонючим дымом. А потом оттуда стали отвечать. Разрывы миномётных снарядов и ракет малой дальности валили деревья вокруг.

Каждые несколько минут нас загоняли в мобильное укрытие — это такая бетонная ерунда, тесная, полная потных людей, но дешёвая и удивительно эффективная. Я внимательно следил за Даной. Она не должна была оставаться в беседке во время обстрела. Было важно, чтобы её не забыли, не оставили ждать. Я просто хотел побыстрее увезти её подальше от войны, как только представится возможность.

Я поражался её выдержке. Выходя из укрытия, она присаживалась в беседке, аккуратно раскладывала документы на столе и тихим, ровным голосом продолжала инструктаж. А как только объявляли тревогу, внимательно, без суеты складывала документы обратно в папки, чтобы ничего не забыть и не перепутать. А затем лёгкой, грациозной походкой (так умеют только кошки и немногие женщины) она проскальзывала в убежище. Даже когда снаряд разорвался неподалёку без сигнала тревоги, ни один мускул не дрогнул на её лице. Тревога не омрачала чистого, загорелого лба. Её голос был так же тих и спокоен, как в офисе. Руки плавным движением поправляли густые, непослушные чёрные волосы. Серые, чуть насмешливые глаза излучали спокойствие.

Скажу честно: я не из пугливых, но всегда считал своим долгом довезти своих пассажиров целыми и невредимыми, а главное — живыми. И за неё я действительно переживал. Отпустило, только когда мы проехали кордоны и можно было, наконец, снять тяжеленный бронежилет.

Потом, вспоминая с ней этот случай, я всегда говорил, что горжусь ею, что её поступок был по-настоящему смелым. На что Дана неизменно отвечала:
— Я не помню. Я даже не успела испугаться — просто делала свою работу.

Эпилог: Цена выстрела

Лагерь беженцев Балата

Это была одна из самых трудных ситуаций, в которых мне довелось оказаться во время службы в армии. Сейчас, оглядываясь назад, хочу поделиться этой историей. Произошла она во время восхождения паломников к могиле праотца Иосифа, которая находится в городе Шхем.

Небольшое приземистое здание, внутри которого находилась древняя могила, было окружено высокими бетонными стенами. Крохотная стоянка рядом с усыпальницей с трудом вмещала два автобуса. В самой гробнице также было очень тесно для массовой молитвы. Там еле-еле втискивались около пятидесяти человек, тогда как каждая привезённая партия — больше ста. Поэтому паломники ждали своей очереди на точке сбора, в паре километров от могилы, и оттуда их подвозили автобусами — всего по одной-две машины за рейс. Верующие молились, возвращались, и только тогда отправлялась следующая группа.

Перед нами поставили задачу — обеспечить безопасность желающих взойти к могиле праотца для молитвы. Наш батальон получил свой кусок «пирога ответственности». Командование поделило батареи на отряды, распределив задание между наспех созданными боевыми единицами. В нашей единице было восемь человек — офицер и мы, семеро бойцов, один из которых — ваш покорный слуга. Прибыв на место, мы заняли пассивную оборону, а именно уселись следить, чтобы к нам и к дороге никто не приближался. Но беда пришла, откуда её не ждали.

Желающих помолиться собралась внушительная многосотенная толпа, и в какой-то момент всем стало понятно, что к концу дня до гробницы доберётся не более десятой части. «Неожиданное» и совершенно непредвиденное решение, как и каждый год до этого, родилось «спонтанно»: «А давайте пойдём пешком! Тут недалеко, всего-то пара километров».

Так-то оно так, вот только эта могила находится за «зелёной чертой»²⁴, внутри крайне враждебного к израильтянам города. Там «злые арабы». А над дорогой, по которой пошли паломники, нависает лагерь беженцев Балата, где люди тоже недружелюбны к нам, в силу сложных обстоятельств и социального положения.

Вот такой расклад. Да, паломники неправы в поступках, которые ставят под угрозу их собственную безопасность и подвергают излишнему риску жизни солдат. Да, куда смотрела полиция? Почему не установили заграждения, чтобы предотвратить то, что происходит почти каждый раз во время молитв на могиле праотца? Но оставим полемику политикам. Мы — армия. Наше дело — беречь жизни мирных граждан и свои, солдатские. А если будет нужно — отдадим свои жизни во имя безопасности других.

Сектор отряда располагался в полукилометре от холма, где находился лагерь беженцев. Когда толпа прорвала оцепление и пошла пешком, как же обрадовалось молодое население лагеря! Десятки людей с мешками камней за спиной устремились вверх по склону — к вершине холма, прямо к обрыву над дорогой. Заметив движение в сторону дороги, мы немедленно сменили дислокацию. Наше своевременное прибытие на вершину отогнало этих ребят и слегка охладило их пыл. Но за этой волной пришла вторая, совершенно неожиданная.

За нашей спиной в десятке метров — обрыв над дорогой, а перед нами открывалась отличная панорама на лагерь беженцев во всей его «красе».

Между нами и лагерем было приблизительно сто — сто пятьдесят шагов. Мы растянулись над дорогой недлинной, неровной цепью, не давая себя окружить или обойти с флангов. В ста шагах перед нами тоже в цепь уселись на землю женщины, дети и подростки. Но их, в отличие от нас, было несколько сотен. Почему мужчин среди них не было — я, признаться, не знаю. Они сидели молча, не разговаривая друг с другом. Дети не играли. Все разглядывали нас, но без любопытства, хотя и без явной враждебности. Они сидели так минут пять, а потом все вместе вставали, делали один шаг вперёд и снова садились.

Скоро начало темнеть. Обстановка напряжённая. У нас отсутствует связь: рацию на это задание нам почему-то не дали, а мобильные телефоны в эти места пришли только через десять лет. Никто из наших не знал, что мы сменили место и теперь стоим над дорогой. Если бы нам пришлось открыть предупредительный огонь, это могло быть расценено силами, находящимися внизу, у дороги, как атака с холма. С предсказуемой ответной реакцией. Паломникам уже ничего не угрожает, они прошли, а от гробницы их заберут автобусы. Но без приказа «отбой миссии» мы не имели права покинуть сектор. И оставаться тоже не могли. Перед нами безоружные гражданские, не проявляющие прямой агрессии. Темнеет, и неспроста они каждые несколько минут делают шаг вперёд. Даже угроза оружием не возымела нужного действия.

Время шло, становилось всё темнее, и близилась развязка. Все ребята нервничали, и никто не знал, что делать дальше.

За несколько минут до полной темноты нас нашёл штабной джип с приказом срочно возвращаться. И мы благополучно выполнили распоряжение, как и ранее поставленную задачу по обеспечению безопасности паломников.

Мы спускались к своим. Там стояли наши машины и автобусы с паломниками, уже готовые отправиться домой. Я шёл и думал: «А смог бы я выстрелить в ребёнка или в женщину там, на холме?»

На этот вопрос многие — те, кто никогда не был в подобных ситуациях, у кого в жилах кипит горячая кровь и кто видит перед собой лишь врага, — ответили бы мгновенно и с запалом: «Конечно! Не раздумывая! Не различая по полу и возрасту. Всех к стенке!»

Но на деле это не так. Ты смотришь человеку в глаза и видишь пацанёнка лет десяти-одиннадцати. Ты не замечаешь ни автомата, ни РПГ в его руках — эти предметы просто не соответствуют возрасту. Ты видишь человека и просишь Господа смилостивиться над ним, вразумить его. Чтобы он положил оружие. Чтобы не вынуждал меня делать то, что потом невозможно самому себе простить, невзирая на причины.

Потом всю жизнь будут преследовать анализ и варианты возможного. А если я так?.. то, может быть, и он бы так?.. и мне не пришлось бы… А что я ещё не сумел сделать? До чего не додумался, что не проверил…

Но стоит один раз пережить подобный опыт и испытать на себе «счастливый» выстрел с промахом — и всю лирику, все сомнения смывает пот солдатских будней и приятный запах сгоревшего пороха. С этого момента ты больше не видишь ни женщин, ни детей — если в их руках оружие. С оружием человек мгновенно становится врагом, просто целью, которую нужно уничтожить.

Перед нами были невооружённые. Гражданские. Люди. Сам я не стал бы в них стрелять и другим бы не дал ни тогда, ни сейчас. Даже если бы они пошли в рукопашную и решили бы сбросить нас с холма на камни у дороги, я бы не смог выстрелить. Только не надо ошибочно предполагать, что пацифизм, самопожертвование или глупое человеколюбие стали у меня во главе угла, вовсе нет. Я не сказал, что смиренно дал бы себя порвать. Просто, находясь в боевой обстановке, когда вокруг гражданские, я всегда искал другие пути, хотя это было совсем не просто.

Да, можно не успеть нажать на спуск. И ценой могла быть не только моя жизнь, но и жизнь моих боевых товарищей. Но такова солдатская судьба — стоять грудью между смертью и совестью. Между ненавистью и справедливостью. Солдат — не судья, и я изо всех сил старался им не быть.

---