Знакомство с Венецией

Знакомство с Венецией

Вместо вступления

Моё знакомство с Венецией началось с одуванчика. Нет, не так.

Мы с женой и её родителями прилетели в Венецию утром. Погода стояла слегка нахмуренно. Лёгкий ветерок осторожно шевелил десяток градусов тепла. Плотные, высокие облака добавляли небрежной серости на холст этого четверга. После израильского, ослепительно-обжигающего солнца, на голубом и синем до слез небе, это был экстаз. Немного серого успокаивало безоружные глаза, привыкшие к солнечным очкам, словно солдат к винтовке. Эта капля серого нисколько не делала Венецию блеклой и безрадостной. Вот чего-чего, а цвета в ней, слава Богу, в избытке.

Но… попробую излагать по порядку… ну, хотя бы, ощущений. Хронологический порядок не соблюдён, но, по правде говоря, какая к чёрту разница.

На границе

Я учил итальянский. Учил – за три дня до вылета познакомился с замечательной лингвистической программой, которая по сокращённой схеме попыталась «привить» меня небольшим словарным запасом. Три дня — не слишком большая куча времени, учитывая работу, армейские сборы (чтобы жизнь мёдом не казалась) и обычную повседневность. Но несколько часов тренировок у меня реально были. А также десяток-другой итальянских слов в конце обучения. При выходе из аэропорта нас вопросом остановил пограничник: «Сколько наличных денег вы ввозите в страну?».

Теперь картина маслом: я, с большим трудом говорящий по-английски и имеющий в запасе пару десятков итальянских слов (русский дворовый не в счёт); жена, получившая в университете четвёрку с большим плюсом за знание английского; тёща хоть и давно, но учившаяся в английской школе; и тесть, у которого знание английского было не самой сильной стороной. Все они встали за моей спиной – спрятались.

Итак, пограничник меня о чем-то спрашивает. Я понимаю, что речь о деньгах, но путаюсь в словах итальянских и английских, ошибаюсь между сотнями и тысячами. Честно пытаюсь рассказать ему про несчастные четыре сотни евро, которые у нас в карманах. Он не верит, напрягается, и я тоже совсем не расслаблен. И тут на меня снизошло прозрение. Я вспомнил наконец-то все выученные мной слова и ответил, глядя прямо ему в глаза и чеканя каждое слово. Пограничник, хлопнув меня по плечу, сказал: "Bravo, ragazzo!". До меня только через минуту дошло, что он сказал мне по-итальянски: "Молодец, пацан!". Но я понял!

Одуванчик

Он обнаружился при выходе из аэропорта, по дороге в морской порт. Дорожка, прикрытая тентом, слева была отгорожена жестяным, ребристым, крашеным белым забором. Слева зеленела трава, кое-где залысая от ног прохожих и осеннего времени года. Встречных и попутных пешеходов было немного. Нас иногда обгоняли, иногда просили потесниться. Мы легко пропускали «проходимцев», но затем снова выстраивались в шеренгу из четырёх и, бодро гремя чемоданными колёсами, уверенно продвигались к порту.

И тут я увидел одуванчик. Признаюсь, я не видел таких, наверное, лет тридцать. А тут — осень. Середина ноября. И он – небольшой, пушистый, с белой лохматой головой. Я лёг перед ним на землю и смотрел на цветок, как щенок на чудо, слегка наклонив голову, только что не высовывая язык. Я задержал дыхание, а затем, набрав воздуха в грудь, легонько подул на него, и он, оправдывая все мои надежды, как в далеком детстве, встряхнул своей пушистой головой. И весь пух, все это облако поднялось в воздух и полетело, подхваченное ласковой ладонью ветерка.

Гуляли по Венеции. Воздух хорош! Охлаждённый, но не морозный — густой и вкусный. Запах дорогой кожи и только-только прожаренного свежемолотого кофе и тёплой соляры.

Газета

Были на базаре Риальто. Строгое, пасмурное небо охраняло солнце за занавесом высоких облаков, предоставляя нам возможность, не щурясь, любоваться городом. Погода светла и приятна. Прохладно, но не холодно. Запах при входе на рынок, как в детстве: тонкий, далёкий аромат свежих овощей и фруктов и немного сдобы, приправленной корицей с сахаром и свежим озорным ветерком. Навстречу нам прошёл высокий, весьма пожилой мужчина в светлом, длинном до пят, добротном пальто и сером кепи. В руке у него была зажата газета.

«Ну и что? — спросите вы. — Для чего ты, автор, добавил его в свою картину, что в нем такого необычного? У вас что, газет не читают?»

— Что вы! — отвечу я. — Читают, конечно же. Просто газета, которую он держал в руке, напоминала "Известия" или "Правду" из восьмидесятых: небольшая, всего на четыре листа. Но главное — она была черно-белой! Последний раз я видел такие газеты в девяностые годы прошлого века, и тех, кто их покупал, примерно тогда же, а на дворе, на секундочку, уже пятнадцатый год!

***

Посетили базилику Сан-Марко. Внутри базилики у меня разболелась голова — так со мной всегда бывает в действующей церкви, но стоило дотронуться до колонны или стены, голову отпускало. Интересно.

***

В Венеции жёлтые фонари, их свет тёплый. В ресторанах на столах отсутствуют приправы (нет соли, перца), а «посадочные места» расположены около большого, панорамного окна, выходящего на узкую улицу. Мимо идут по своим делам прохожие. Кто на кого смотрит?

Портрет

Зашли во дворец дожей. Сначала было скучно: императорские палаты, а из окон вид на внутренние дворики. Трущобы отдыхают! Облезлые, неухоженные стены… — достаточно заброшенный внутренний мир у дворца.

Дальше стало поинтереснее: картины, скульптуры… Первая картина меня потрясла. Это был портрет какой-то принцессы. К сожалению, я не запомнил ни имени самой принцессы, ни имени мастера, написавшего сей шедевр.

Но что это была за картина! С холста на нас, многочисленных посетителей, смотрела тёплая, живая, красивая девушка. Она улыбалась просто, доброжелательно и немного застенчиво, как и полагается молоденьким девушкам. Как будто выбежала сюда из своих покоев, услышав шумные голоса гостей. Такая лёгкая, воздушная… Бросила на нас пытливый, чуть насмешливый взгляд — вот-вот задорно рассмеётся и убежит обратно.

Восхитительный портрет!

Слишком много музея

Залов много. Много красивых и интересных вещей, книг, истории. Она ощущается кожей, и порой слышны обрывки старинных разговоров и тонкий аромат придворных заговоров, с легчайшим привкусом миндаля¹... За залом зал, за ним ещё один и ещё… И вот восприятие замыливается, чувства застревают на уровне спины и расползаются по ноющим мышцам.

Интересный момент: в некоторых залах присутствуют скамейки, на уютных досках которых очень приятно расслабить уставшую спину и вытянуть гудящие ноги. Они, скамейки, редки, как зубы у бомжа, но их наличие — просто бальзам на отвыкшие от нагрузок суставы программиста.

Когда дошли до украшений и монет, я слегка потерял интерес к выставочным экспонатам. Да и моя концентрация внимания что-то усиленно искала на полу, не обращая внимания на команды мозга. И тут вдруг появился проход на второй этаж. Увидев проснувшийся интерес в моих глазах, моя жена легла на пол (образно), и человеческим голосом попросила меня покинуть дворец немедленно. Тотчас и вместе с ней. Потому что от жары её укачало, уморило от духоты и украденного воздуха. Она даже отказала мне в законном праве на отдых. Не стала слушать про спину, про ноги и их страшный гуд — она требовала подать ей улицу немедленно и безапелляционно. Пришлось подчиниться…

Осеннее мороженое

Венеция! Это был другой мир.
Чтобы увидеть «другой» мир, надо всего лишь посмотреть на «этот» под немного иным, особым углом. Мы с женой вышли на дообеденную прогулку и неожиданно оказались перед лавкой мороженщика. На всякий случай напомню: осень, на дворе ноябрь месяц, хитрое небо моросит на нас мелким дождиком. Я, конечно же, исподтишка, как истинный джентльмен, предлагаю жене мороженого. Жена из-под накинутого капюшона улыбается и кивает головой, подтверждая авантюру. Приобретаю два мороженых: одно протягиваю даме, другое пробую сам. Ну, что вам сказать… Не фонтан! Неплохо, врать не стану, но до шедевра далековато.

Дождь мелкий-мелкий и частый-частый, а мороженого целых три шарика… Как жаль, что через полчаса оно наконец кончилось…

Мастерская художника

Прогуливаясь по вечерней Венеции, в тёплом свете фонарей мы, словно плыли вдоль фантастических витрин карнавальных магазинов, как будто нарочно для нас вынырнувших из далёкого прошлого. Роскошные, дорогие платья викторианской эпохи, обшитые золотом. Великолепные маски на любой вкус. Полумаски, веера и другие регалии того времени поражали своей красотой и изыском. И мы плыли вдоль времени, неторопливо отражавшегося от ночной воды. Иногда казалось, что это мы отражаемся в усмехающемся зеркале времени. И когда рецепторы восхищения оказались перегружены настолько, что хотелось просто лечь на спину у воды и закрыть глаза, меня за рукав куртки потянул к себе внезапный переулок, в глубине которого была открыта тяжёлая деревянная дверь, над которой горела добрая, жёлтая лампа и висела вывеска "Картины".

В мастерской было тесно. Из людей там находилась помощница мастера по части продаж и, конечно же… картины. Со стен, прилавков и подставок, со всех сторон на меня смотрели венецианские мосты, гондолы, мосты с гондолами, в цвете и углём, на рассвете и в лучах заката, раскрывая все великолепие Венеции.

Этот мастер, должно быть, волшебник! Он меня смог очаровать, захватить, унести в путешествие по старинным венецианским мостам. Да и, кажется, не только меня. У его картин чувствовался привкус капучино, улыбки и доброй бабушкиной сдобы с корицей.

Я захотел не расставаться с этим чувством, а забрать с собой. Но как выбрать что-то одно из всего этого великолепия?

На помощь ко мне спустился сам Художник. Мастер был седовлас и растрёпан. Он выглядел словно набросок на его собственной картине. Долго оттирал свои запачканные краской руки, а после с жаром пожал наши. Художник спрашивал про желаемый размер картины: маленькую, большую, в рамке или без, а в глазах виделось расставание с любимой. В мастерской не было одинаковых картин. Зато там была сама Венеция — повелительница настроения.

Мастер был не местный и не итальянец вообще. Он приехал учиться в Италию (я забыл, к какому мастеру и в какую школу, да это и не важно). Посетив Венецию, он был ей очарован и.... остался насовсем. Художник рассказывал нам про картины и даже сделал в подарок набросок углём. Мы всё-таки выбрали картину, обменяв кусочек души мастера на равнодушные бумажки с портретами каких-то важных людей. Отойдя от мастерской, я боялся обернуться. Хотелось верить, что сзади, за спиной нет никакой мастерской, и даже деревянной двери, освещённой тёплым жёлтым фонарём, нет. И нет даже самого фонаря. А есть просто обычное венецианское чудо. На другой день, гуляя в этом районе, мы искали мастерскую и, слава Богу, не нашли. Иначе чуда бы не получилось.

Слово о… чайках

В последний вечер нашего пребывания в этом волшебном городе мы, все вчетвером, во время нашей прощальной прогулки по узеньким улочкам набрели на полупустое кафе, манившее своим теплом и уютом. Там мы поужинали, и Аркадий, мой тесть, познакомил меня с восхитительным, ароматнейшим самогоном местного приготовления — граппой. Настоятельно рекомендую отведать сей достойнейший напиток.

И все же слово о чайках. В Венеции чайки вездесущи. Они следят за вами с крыш, подглядывают, летя на бреющем над каналами, подсматривают, прячась за головами многочисленных скульптур и лепнин, грустно стоящих на крышах зданий. Венецианская чайка — это монстр, способный убить и сожрать голубя. Она огромна. У неё хитрый, наглый взгляд и бессовестные, жёлтые ноги. Она сильна и беспощадна. Однажды я своими глазами видел, как чайка, возвышаясь над мусорным баком, стоя ногами на противоположных краях, вызывающе сложила крылья, и… так шуганула японского туриста, пытавшегося сфотографировать её вблизи, что испуганный турист бежал сломя голову, собирая длинными полами светлого пальто уличную грязь, а чайка ещё долго насмехалась над неудачником, потрясывая крыльями. И эти крылья были размахом больше, чем тот мусорный бак

И напоследок слово о людях. О венецианцах. Буквально одно слово, так как я слишком мало был в городе, чтобы построить портрет коренного жителя. Я не знаю его характера, не знаю привычек и предпочтений. Моё общение было слишком кратковременным, но… Одежду венецианцы надевают обычную, как все в Европе, но у многих есть хотя бы одна контрастная, яркая, бессовестно кричащая вещь, как наглые, жёлтые ноги чайки…